— От чего же вы тогда всех лечите?

— От травм, в основном, — сказал он. — Знаете, внешнее воздействие-то никуда не делось. Люди попадают в аварии, с ними происходят несчастные случаи на производстве, они влезают в пьяные драки… В общем, люди остались людьми.

— А рак?

— А рака практически нет, — сказал он. — Снижение заболеваемости на девяносто пять процентов. В группе риска только очень старые люди, в основном. Эта эпидемия стала бы для человечества великим благом, если бы от неё не умерло столько людей.

— Спид?

— Спида больше нет. Так же, как и лихорадки Эбола, если следующий вопрос вы хотели задать о ней.

— Почему это никого не шокирует? — спросил я.

— Потому что умерло два с половиной миллиарда, — сказал он. — Потому что люди теперь умеют лечить других людей наложением рук или убивать вообще без оного, каменные истуканы разгуливают по центру Москвы, люди управляют огнём и кидаются молниями, а Ветер Джихада устраивает песчаную бурю на пляже. И отсутствие привычных человечеству болячек на этом фоне кажется чем-то очень незначительным. Хотя вы правы, недооценивать этот факт нельзя.

— А вот если мне, скажем, руку оторвёт, — вмешался Стеклорез. — Вы её обратно приделать сможете?

— Смогу, — сказал Роман. — И ногу тоже. А вот голову не смогу, так что её старайтесь не подставлять.

— Голову никто не может, — сказал я.

— А чего ж вы хотели, молодой человек? Человеческий мозг по-прежнему является одной из самых неизученных штук во вселенной, — на этих словах он вскочил с кресла и быстро зашагал в хвост самолёта.

Стеклорез погрузился в изучение планшета. Мне это было неинтересно, и я переключился в режим «тактического зрения», как я стал его теперь называть. Это когда я не просто вижу окружающие меня предметы, но ещё и возможности что-то с этим окружением сделать.

Самолёт тут же превратился в какую-то футуристическую машину, живущую своей собственной жизнью. Ток бежал куда-то по многочисленным проводам, отдельные железяки так и просили приложить к ним скилл и загнуть их в более причудливую форму, а в хвостовой части, куда удалились Айболит и Жонглёр, жил небольшой огонек, который я в любой момент мог превратить в поток пламени.

Видимо, кто-то из суперменов курил на борту.

Я перевёл взгляд на Стеклореза и обнаружил, что в нём тоже течёт электрический ток. Не так, как в проводах, не так, как в куске заключённой в металл пластмассы, что лежит у него на коленях, но все же течёт, и с ним я тоже могу что-то сделать.

Упс, кажется я только что набрёл на новый способ убивать людей.

* * *

Через два часа после начала полёта Безопасник собрал группу в носовой части самолёта, включил на своём командирском гаджете раздачу вай-фая и скинул нам планы операции. Судя по размеру файлов, картинок там не было, да и сами планы были не слишком подробными.

— Изучайте, — сказал он. — Если будут вопросы, обсудим их в крайний час перед посадкой.

Если меня что и бесит в этой жизни, так это использование слова «крайний» там, где по смыслу вполне подходит «последний». Нет, я понимаю парашютистов и их «крайний» прыжок, подводников и прочих представителей связанных с риском профессий, но тут-то зачем? Последний час перед посадкой чем плох? Что мы, не сядем теперь, что ли? Самолет в воздухе зависнет, как в том анекдоте?

Часто вообще до абсурда доходит. Крайний поход по магазинам.