Пройдя за гостями на кухню, дед возмущенно повернулся к бабке: дескать, старая, а тебя не разорвет? Трое пришли, да еще те трое не ушли, ты что? Как какие? Вона сидят, даже не оделись, бесстыдники. Чай пьют, курят, сил етицких набираются. Ну ты развернулась, подруга, на старости лет! Я на этом празднике жизни явно лишний. Что? В дурдом? Да с превеликой радостью, хоть вот прямо сейчас. Да? Ну и славно. Водку чтоб пальцем не смели трогать, иначе вернусь – всем устрою вечеринку с извращениями. Еще не знаю как, но устрою!

Когда изо дня в день присутствуешь на врачебной комиссии, которая решает, можно ли гражданину носить оружие или же лучше давить оппонента (ежели предстоит работа охранником) или бить дичь (ежели охотник) интеллектом, харизмой и смекалкой, возникает интересное ощущение. Складывается впечатление, будто город достиг некоего пика изобилия, после которого производить уже ничего не нужно, посему рабочие городу не нужны. Городу нужны охранники – кто-то же должен создавать буферную зону между всем этим изобилием и населением, готовым оное ПОТРЕБИТЬ, дабы не допустить перехода от культурного шопинга к волюнтаристской стихийной экспроприации.

Вот и идет бодрый нескончаемый поток охранников всего ото всех, слегка разбавленный охотничьей братией. В охранники идут бывшие милиционеры, туда же перебираются бывшие бандиты (причем и те и другие сразу стараются получить должность как минимум начальника смены), подтягиваются дембеля, пенсионеры и студенты – объектов хватает на всех. Те, кого комиссия забраковала, сетуют – дескать, дура лекс, ой, дура! Но таких все же меньше, и ряды нашей доблестной охраны растут с каждым днем. В армии и то, кажется, народу меньше служит.

На очередной комиссии разговорились с парнишкой – тот как раз только что демобилизовался и собирался устраиваться в охрану. Из архива принесли карточку – там была запись о проведенной военной экспертизе и заключение, что парень психически здоров. Довольно бойко ответив на все вопросы и даже не попавшись на каверзной просьбе назвать столицу Прибалтики, он вдруг признался, что когда-то чуть было не стал нашим клиентом. Как? Да очень просто.

Решил он от армии откосить. Ведь это когда-то давно, как ему рассказывали, служить было престижно, а на негодников (так в военкомате называют тех, кто не годен к военной службе) смотрели косо, на работу не брали и девчонки таким не давали. Теперь же, мол, все наоборот: закос – признак финансовой состоятельности. Или же хитрой структуры пятой точки, что тоже должно привлекать как потенциальных работодателей, так и все тех же девчонок.

Ровно за год до призыва выпил он стакан общенародного обезболивающего и, стиснув зубы и хитро структурированную пятую точку, сделал себе на левом предплечье аж два пореза бритвой – на большее не хватило духа. Порезы вышли аккуратные, неглубокие, затянулись быстро – самое то, что надо. И вот, когда настал черед проходить призывную комиссию, он гордо продемонстрировал психиатру в военкомате свою многострадальную конечность, посетовав, что был, был некогда момент, когда жить ну просто не хотелось. Кстати, добавил он трагическим голосом, порой это чувство возвращается. Вот уже практически подкралось. Психиатр поправил, что подкралась к нему вовсе не суицидальная мысль, а восторг от неотвратимости скорого призыва, но согласился, что, раз уж шрамы от самопорезов есть, то обследовать все же надо. Во избежание.

Прибыв с конвертом от военкомата в психдиспансер, парень бодро поинтересовался, где бы ему тут комиссию пройти, да по-быстренькому, а то работа наклевывается, да и девушку сегодня надо бы в ночной клуб прогулять. Как в отделение? В какое отделение? К психам? Меня? На две недели? Да вы в своем уме? Что, по мне так не заметно, что я псих? А если в профиль?

В общем, пришлось лечь в отделение, на слово не поверили. Поначалу все казалось пугающим: палаты без дверей, круглосуточный пост перед наблюдательной палатой, больные… Кстати, больные оказались в массе своей вполне даже ничего, только постоянно стреляли сигареты и спрашивали, с чем пожаловал.