Во второй половине дня у кабинета завкафедрой толпились закусанные блохами сотрудники. Некоторые вытряхивали из складок одежды бодро шевелящихся опарышей. У всех в руках были заявления об уходе в отпуск. Завкафедрой упирался, выписывал всем молоко за вредность, но, когда обнаружил жирных белых червяков в собственной папке с последней научной статьей, сдался.

Кафедра ушла в отпуск в полном составе. Кроме меня, естественно. Я весь месяц получала за всех молоко и пила его до тех пор, пока не возненавидела столь же лютой ненавистью, сколь и опарышей. Крыс скучал в персональной клетке.

Между прочим, за этого самого крысюка премия была положена. Его, оказывается, полкафедры ловило, когда он удрал после операции. Ему какие-то особо ценные электроды вживили. С потерей совсем уже смирились, и жил бы он себе долго и счастливо без всяких экспериментов, если бы не наш лизол. Так что я вполне законно на вознаграждение могла претендовать.

Нет в жизни справедливости, верно говорят. Премия мне обломилась, достался только выговор. В устной, но особо изощренной форме. Нашего почтенного завкафедрой академика Б-ва какая-то блоха об тот момент чувствительно куснула. На том история и кончилась.

А впрочем…

Через пару лет почтенный академик окочурился. От запоя, как и всякий уважающий себя интеллигентный человек. А лично мне сей факт пришлось законстатировать. Я тогда уже на «скорой» фельдшером работала. Говорят, что у него запои как раз со времени того лизола начались…

Но уж это всяко врут. Наверное.

Лично у меня самым впечатляющим первый автец оказался. Тогда я, будучи еще студенткой, без году неделю на скорой фельдшерила. И нате вам – сразу боевое крещение получила, так сказать. К тому же тогда натуральная квинтэссенция скорой вышла, то есть сплошная трагикомедия.

Известно же – у нас трагедий без комедий не случается.

А начиналось всё вполне обыденно. Лето жаркое, асфальт плавится, гроза собирается. В бригаде кроме меня доктор и старшая фельдшерица. По случаю жары у дам халаты надеты на то, в чем мама родила, то есть на минимум нижнего белья, у меня по живости характера и молодости лет чисто символического.

И время к обеду катится. И вызов-то нам дали пустяковый – судороги у пьяненького мужичка. Никаких тебе сложностей. Ни в диагностике – алкогольная энцефалопатия (мозги пропил товарищ), ни в тактике – уколол успокоительное и тащи в больницу, как нашим Минздравом заповедано.

Правда, мужичок этот оказался субъектом особо выдающейся грязности и вонючести. Что-то вроде нынешних бомжей, каковых, заметим, в тридесятом государстве на самом деле не было. Разве что тенденция имелась. С запашком. Причем означенная жертва этой дурнопахнущей тенденции лечиться явно не желала: шипела, отбивалась и даже за коленку меня грязной пастью цапнула.

Будь наша воля, мы лечить его бы и не стали. Но – клятва Гиппократа, то да сё… Короче говоря, куда же денешься! Заволокли мы алкаша в машину, к носилкам ремнями привязали, носилки к станине стальной пристегнули: лежи, болезный. Вот он там и лежал, плевался только матерно и безумным зраком по сторонам водил. Ни фига успокоительное наше его не успокоило.

Да и ладно, нам не привыкать. Наше дело пациента в больницу доставить в кратчайшие сроки, вот и везем, торопимся. А как не торопиться, если в карете от него воняет, как от мусорного бачка. Доктору хорошо, он в кабине сидит. Мы с напарницей в карете, правда, тоже худо-бедно приспособились – все окна открыли, курим. Ветерок свежий, гроза уже рядом погромыхивает, красота.