В тот вечер дети пришли домой довольно поздно: видать, криминальный бизнес – штука трудоемкая, кропотливая и отнимающая уйму времени. Как потом рассказывал сын пациентки, самой большой ошибкой при расстановке мебели в квартире оказалось отсутствие в прихожей двух стульев (ну хотя бы табуреток) и аптечки с чем-нибудь сердечным. Через весь коридор были натянуты бельевые веревки, на которых, закрепленные прищепками, висели мокрые купюры. Александра Ивановна была поглощена работой: она замачивала в тазике с мыльной водой очередную пачку купюр – как раз из тех, что были отложены главой семейства на покупку гаража. Еще одна партия денег выполаскивалась в ванне, в чистой воде.

– Ну вот, – утирая пот со лба, улыбнулась бабулька, – теперь все будет в порядке.

– Что будет в порядке? – автоматически переспросил еще не вышедший из ступора сын.

– Бабки я вам отмыла, вот что. Теперь ни один поганый мент не подкопается! – гордо пояснила она и запела что-то под нос. Кажется, «Мурку».

Эльвира, вероятно, уже некоторым из вас знакома благодаря ее особой диете. Надо сказать, что после стационара она чувствовала себя довольно неплохо, поправилась и посвежела, аккуратно ходила на прием, выполняла все рекомендации по лечению, но… Болезнь – такая штука, она не всегда интересуется нашим мнением относительно того, как себя вести и каким лекарствам поддаваться. Более того, у нее десяток фиг в карманах и полтонны нездорового сарказма наготове.

В этот раз было видно, что с Эльвирой что-то не то: в диспансер она явилась чуть ли не к открытию, но в кабинет после регистратуры не пошла: долго бродила по коридору, потом пила чай в буфете, потом села на самую дальнюю от кабинета лавочку, минут через пять пересела чуть ближе, потом еще… В итоге она перешагнула порог кабинета только часа через три. Вид у нее был сосредоточенно-озабоченный.

– Эля, здравствуй. Ты все же превзошла мои ожидания и успела до конца приема.

– Здравствуйте, доктор. Вы знаете, попасть к вам было довольно сложно.

– Ну, учитывая разницу во времени между твоим прибытием в диспансер и текущим моментом, – пожалуй, да, соглашусь. В чем же конкретно эта сложность заключалась?

– Очень трудно быть еретичкой, доктор.

– Поясни, пожалуйста.

– Дело в том, что я опять стала разговаривать с Богом. После стационара было короткое затишье, и вот Он снова со мной заговорил.

– Раньше, насколько я помню, Он просто давал тебе понять, чего он хочет, а чего – нет. Что-то изменилось?

– Да. Теперь Он просто об этом говорит. Может быть, я стала тоньше чувствовать. А может, Он счел меня тупицей и стал выражаться конкретнее – не знаю.

– О чем хоть говорит-то? Вдруг что-то ценное?

– Да пока ничего такого особенного, в основном на меня ругается и обижается.

– На тебя-то за что?

– За то, что я Его не слушаю и иду против Его воли. Говорил не есть – я не послушалась. Теперь стал требовать, чтобы я прекратила пить лекарства и ходить к вам на прием, – а я снова не послушалась. Он очень обижается и иногда ТАК может приложить словом – я и не подозревала, что Он умеет.

– Ну, учитывая Его опыт общения с народными массами, я не сильно удивляюсь. Удивляет другое – что Он до сих пор не взялся за какую-нибудь мухобойку с целью воспитательного гомицида. Еще удивляет, что ты Его не слушаешься. Стойкая ты девушка, как я погляжу.