— Очень много, — отвечал граф, подставляя тарелку.

— Посмотрим, в чем дело?

— Сперва у вас нужно спросить, — отвечал граф, — я лежал раненый, меня два месяца не было в Канаде, я ровно ничего не знаю е том, что здесь творится. Расскажите мне в коротких словах.

— Это нелегко, мой дорогой граф, хотя попытаюсь.

— Начинайте, я слушаю. Ваше здоровье.

— И ваше. Положение с каждым днем становится затруднительней: тяжелые условия, которые маркиза Помпадур заставила меня подписать, погубят всю колонию.

— Ого! Вот как!

— Да!

— И нет средства поправить?

— Ни малейшего; я все пробовал, все пытал; колонисты умирают с голоду, нищета ужасная, срок расплаты приближается, а у нас нет ничего; повторяю, колония погибла, и мы вместе с ней.

— Мне кажется, вы стараетесь все представить хуже, чем на самом деле.

— Вы думаете?

— Конечно!

— Нет, мой дорогой друг, я говорил гораздо меньше, чем бы следовало говорить; если бы вы знали, в какую бездну мы обрушились, — вы устрашились бы. Все крадут, начиная с губернатора и меня и кончая смелыми мелкими людишками.

— О! Будь я на вашем месте, я знал бы, что делать!

— И ничего бы не сделали, мой друг, повторяю, нет средства спасти; все приемы ваших моряков хороши только на ваших кораблях, а в нашем бюро никуда не годятся; я завишу от всех этих дураков, они сумели взять меня в руки и крепко держат, сознавая отлично свою силу, и заставляют меня делать по-своему.

— Гм!

— Мои враги сумели пробраться в мое бюро и распоряжаться там, как дома; вы помните письмо к вам, подписанное мною, где мой почерк до того верно был скопирован, что я сам не мог отличить подделку.

— Да, я помню это дело, оно еще до сих пор невесело отзывается.

— Я положительно не мог отыскать фабриканта; я могу сказать только одно: или мои самые секретные бумаги были украдены, или же почерк подделан; но что я могу сделать, в Версале мои враги на все лады кричат против меня.

— Об этом не стоит думать, вы знаете, что маркиза за вас.

И он нервно засмеялся.

— Маркиза мне предана, это правда…

— Вот видите, вы сами сознаетесь?..

— Да, она предана и останется такой до тех пор, пока я могу отсрочить уплату наших долгов или покрыть их, но, если я этого не сделаю, она отвернется от меня тотчас же.

— О, вы ошибаетесь, мой друг, маркиза…

— Она сама мне это писала, своей собственной рукой, мой друг! — вскричал интендант. — Вот оно, читайте…

— Это невероятно, — вскричал граф, — уверены ли вы, что это письмо от нее?

— О, зачем вы задеваете больное место мне, я сам готов сомневаться, что…

— Ну?

— Ну, мой друг, письмо от маркизы, она сама его писала при бароне Водрейле, которому и передали доставить мне лично.

— Действительно, она угрожает вам, но совсем неосновательно, сама не зная почему.

— Извините, это письмо — ответ на мое, я писал маркизе, открывая насколько возможно свое положение.

— И она вам ответила этим письмом?

— Да.

— Вас очернили в ее глазах. Интендант пожал плечами.

— Ошибаетесь, мой друг, вы не знаете маркизы: это древняя гетера, куртизанка с самой обворожительной наружностью, а сердце у нее черствое. Это прекрасная статуя, которую ни один Пигмалион не мог одушевить. Холодная, эгоистичная, скупая, ненавистная, она ищет только одного золота.