«Как же ты чертовски благороден», — думаю я, но продолжаю давить.

— Вы с ней друзья?

Он колеблется, потом кивает:

— Да. Полагаю, можно сказать, что мы друзья. Да.

— Близкие друзья?

— Тесса. Хватит. Остановись.

Я качаю головой и повторяю вопрос:

— Насколько вы близки?

— Куда ты клонишь?

— Я клоню, — кричу я, отталкивая свою тарелку и недоумевая, как могла захотеть сырой рыбы, — к тому, что происходит с нами. Почему мы больше не чувствуем близости. Почему ты не говоришь мне, что тебе звонил Чарли Андерсон. Что вы с его матерью друзья...

Он кивает, словно отчасти признавая мою правоту, и это смягчает мои следующие слова.

— И может быть, просто может быть, эта изводящая меня тревога по поводу наших отношений... может, она существует лишь в моем воображении. Может, мне нужно попить антидепрессанты, или вернуться на работу, или что-то еще.

Я беру палочки, умело держу их в руках и вспоминаю, как отец научил меня пользоваться ими, когда я была маленькой девочкой, примерно возраста Руби.

Ник снова кивает:

— Да. Возможно, именно ты и несчастлива. Честно говоря... я не могу вспомнить, когда ты в последний раз выглядела счастливой. Сначала ты работала слишком много, для тебя это было чересчур, и ты негодовала на бездетных преподавателей, которые не понимают твоей ситуации. Поэтому я сказал, чтобы ты уходила с работы, что мы прекрасно проживем на одну зарплату. Так ты и сделала. Ну а теперь? Теперь тебя, похоже, утомляют, разочаровывают и раздражают матери, которые слишком много внимания уделяют теннису, затевают глупую переписку в «Фейсбуке» или ждут, что ты будешь готовить домашние перекусы для школьных вечеринок. И тем не менее ты переживаешь из-за всех этих вещей. Ты по-прежнему играешь в их игры.

Я делаю попытку вставить слово, защититься, но он продолжает с большей убежденностью.

— Ты хотела еще одного ребенка. Отчаянно. Настолько, что секс превратился в проект. В проект без отдыха и срока. Затем у тебя появился Фрэнки, и ты оказалась на грани срыва. Послеродовый психоз. Несчастная.

— У меня не было послеродового психоза, — замечаю я, все еще чувствуя себя уязвленной его описанием нашего секса, захлестываемая волной угрызений совести, несостоятельности и страха. — Я просто переутомилась.

— Прекрасно. Прекрасно. И я это понимаю. Я понимаю, как трудно это было. Поэтому я и взял на себя кормления ранним утром. Поэтому мы и наняли Кэролайн.

— Знаю. Никто никогда не обвинял тебя, что ты плохой отец.

— Хорошо. Но послушай. Дело в том... что в себе я перемен не ощущаю. Мне кажется, что я остался прежним. Я хирург. Вот кто я.

— Да, вот кто ты. Но это не все, чем ты являешься. Ты мой муж. Отец Руби и Фрэнка.

— Правильно, я помню. Помню. Но почему это означает, что мне нужно жить напряженной светской жизнью? А мои дети должны ходить в необыкновенную частную школу? И мою жену должно заботить мнение других людей о нас?

— Так вот кем ты меня считаешь? — Слезы уже подступают у меня к глазам. — Пустоголовой дурой?

— Тесса. Нет. Я не считаю тебя пустоголовой дурой. Я считаю тебя умной, красивой женщиной, которая...

Когда он дотягивается до моей руки, я начинаю плакать.

— Которая что? — спрашиваю я сквозь слезы.

— Которая... я не знаю... Тесс... Может быть, что-то в нашей жизни изменилось. В этом я с тобой согласен. Просто не думаю, что изменился я.

Я смотрю на него, в голове пусто, от тяжести его слов мне трудно дышать. Я вела к этому признанию, а теперь, получив его, понятия не имею, что с ним делать.

— Возможно, отчасти это моя вина, — через силу выдавливаю я, слишком боясь спросить о том сообщении или о чем-нибудь еще в связи с Вэлери.