Сглотнув комок, я защищаюсь, хотя меня по-прежнему захлестывает гнев.

— Тогда скажи мне, — сквозь зубы цежу я, — как давно ты чувствуешь себя подобным образом?

— Уже некоторое время.

— Значит, это не имеет отношения к Вэлери Андерсон? — встаю я на опасный путь.

Он не вздрагивает. Даже не моргает.

— Может, ты сама и скажешь, Тесса? Поскольку ты, кажется, знаешь ответы на все вопросы.

— На этот вопрос у меня ответа нет, Ник. По правде говоря, твоя маленькая дружбы стала для меня новостью. Огромным, большим экстренным сообщением. Во время отдыха в Нью-Йорке с братом и лучшей подругой я получаю сообщение, что ты наслаждаешься приятным моментом на парковке с другой женщиной.

— Замечательно, — со сдержанным сарказмом произносит Ник. — Просто замечательно. Теперь за мной еще и наблюдают, следят, как за каким-то злодеем.

— А это так?! — ору я. — Ты злодей?

— Не знаю. Почему бы тебе не узнать у своих подруг-сыщиц? Почему бы тебе не произвести опрос всех домохозяек Уэллсли?

Сглотнув, я самодовольно вздергиваю подбородок.

— К твоему сведению, я сказала Эйприл, что ты никогда мне не изменишь.

Я пристально вглядываюсь в его лицо, выражение которого можно назвать только виноватым.

— Почему ты обсуждаешь меня с Эйприл? — спрашивает Ник. — Какое ей вообще дело до нашего брака?

— Я ничего с ней не обсуждаю, Ник, — говорю я, преисполненная решимости не дать увести себя в сторону. — Кроме того, это она сообщила мне, что ты был в «Лонгмере» с Вэлери Андерсон. Тогда как узнать об этом я должна от тебя.

— Я не знал, что тебе требуется отчет обо всех моих поступках, — говорит Ник, резко вставая и направляясь на кухню. Он возвращается не скоро, с бутылкой «Перрье», наливает себе, а я продолжаю разговор с того места, на котором мы остановились.

Качая головой, я говорю:

— Я не просила отчета. Я не хотела отчета.

— Тогда почему ты окружаешь себя людьми, которые предоставляют тебе такой отчет?

Вопрос справедливый, но совершенно второстепенный по отношению к общей картине, о которой Ник явно не хочет говорить.

— Не знаю, Ник. Может, ты и прав насчет Эйприл. Но разговор идет не об Эйприл, и ты это знаешь.

Он молчит, и это меня бесит. Со вздохом я говорю:

— Ладно. Давай попробуем снова, с другого конца. Раз уж мы коснулись этой темы, ты не против сказать мне, что делал в «Лонгмере»?

— Хорошо. Да. Я тебе скажу, — спокойно отвечает Ник. — Чарли Андерсон, мой пациент, позвонил мне.

— Он позвонил тебе?

Ник кивает.

— По срочному медицинскому вопросу?

— Нет. Не по медицинскому.

— Тогда почему он тебе позвонил?

— Он был расстроен. В школе произошел неприятный инцидент. Девочка обозвала его, и он расстроился.

— Почему он не позвонил своей матери?

— Он позвонил. Но не смог с ней связаться. Она была в суде. Она выключила свой телефон.

— А его отец? — спрашиваю я, хотя и знаю ответ: отца нет, и это, возможно, является самым тревожащим фактом.

И Ник, кто бы сомневался, с самым бесстрастным за весь наш разговор видом отвечает:

— У него нет отца. Он напуганный маленький ребенок, который прошел через ад и позвонил своему врачу.

— У него нет других родственников? — интересуюсь я, не желая сочувствовать никому, кроме себя и, естественно, своих детей. — Бабушек и дедушек? Теть и дядь?

— Тесса. Послушай. Я не знаю, почему он позвонил мне. Я не спрашивал. Я просто приехал. Я подумал, что поступаю правильно.