— Мама? — окликает ее Чарли, когда она сворачивает куда-то в пригород, выбирая более долгий, но и более живописный путь домой.

— Да, милый?

— Ты любишь Ника?

Сжимая руль, Вэлери судорожно ищет в лихорадочном потоке мыслей верный ответ, любой ответ.

— Он хороший друг. Он наш прекрасный друг, — говорит она. — Кроме того, что чудесный врач.

— Но ты его любишь? — снова спрашивает Чарли, словно точно знает, что происходит. — Ну как если хочешь на ком-то жениться?

— Нет, — лжет Вэлери, стремясь оградить сына, раз уж слишком поздно защищать себя. — Не так, милый.

Чарли отвечает возгласом явного разочарования.

Вэлери откашливается и не без трепета спрашивает:

— А ты как относишься к Нику?

Помолчав, он признается:

— Мне он нравится. Я бы хотел... я бы хотел, чтобы он был моим папой.

К тоске в его голосе примешивается извиняющийся тон, как будто Чарли раскаивается.

Вэлери киваете глубоким вздохом, не представляя, что можно сказать в ответ.

— Это было бы здорово, правда? — наконец произносит она, не зная, отнести себя в разряд хороших матерей или бесспорно плохих, учитывая теперешние ее слова и поведение в целом. Она уверена, что ответ заключен в одной из этих крайностей, а еще больше убеждена в том, что лишь время покажет, где ее место.

ТЕССА: глава тридцать пятая

За полчаса до приезда Кэролайн, только что уложив детей в кровать, я обнаруживаю Ника в гостиной: он крепко спит в штанах от старой хирургической робы. Я вспоминаю годы его практики, как он запросто засыпал повсюду, кроме нашей постели, — на диване, за столом, однажды даже стоя на кухне. Он заваривал себе чай и заснул на полуслове, очнувшись от удара подбородком о стол. Хотя я никогда в жизни не видела столько крови, Ник отказался ехать в больницу, где только что отдежурил тридцатишестичасовую смену. Тогда я уложила его в постель и большую часть ночи держала повязку у него на подбородке.

Сейчас я сижу на краю дивана и минуту слушаю храп Ника, а потом тихонько трясу его за плечо.

— Они тебя вымотали, да? — спрашиваю я, когда он открывает глаза.

Зевнув, Ник отвечает:

— Да. Сегодня утром Фрэнки встал, когда еще шести не было. А твоя дочь... — Он с нежностью качает головой.

— Моя дочь?

— Да, твоя дочь. Она — это что-то.

Мы оба улыбаемся, и Ник продолжает:

— Она совершенно особенная девочка.

— Это еще мягко сказано, — замечаю я.

Ник проводит рукой по волосам со словами:

— В музее она едва не закатила истерику, когда ее яблочные дольки соприкоснулись с кетчупом. И Боже мой... заставить эту девочку надеть носки... Можно подумать, что ты предлагаешь ей смирительную рубашку.

— Это ты мне говоришь?

— А кстати, что она имеет против носков? Я не понимаю.

— Она говорит, что носки для мальчиков, — объясняю я.

— Как странно, — невнятно говорит он, а потом, преувеличенно зевнув, спрашивает: — Ты не очень расстроишься, если мы сегодня останемся дома?

— Ты не хочешь никуда пойти? — говорю я, стараясь не воспринимать отказ как оскорбление, а это трудно, учитывая, что вчера он куда-то ходил, а сегодня планировал отправиться в кино, один или с кем-то.