Алина Петровна, читая, растроганно кивала.

— А я уж и не помню, когда играла. У Мишеньки в доме нет инструмента, — торопливо говорила она. — Да и зачем? Музыка бы ему мешала. Ведь он пишет докторскую.

— Господи, а о Саше Козловской забыли! Ты знаешь, Линушка… — громко заговорила Виктория Григорьевна. Но тут же спохватилась, взяла у сестры блокнот и написала: «Завтра пойдем к Саше Козловской. Она тебе безумно обрадуется».

— Да, да, я бы очень хотела повидаться с Сашей, — сказала Алина Петровна. — Но завтра я уеду. В семь утра проходит одесский.

Сестры замахали на нее руками, в один голос молвили:

— Не выдумывай!.. Ни в коем случае!.. Алина Петровна, и не слыша, поняла их.

— Нет, я должна ехать, — сказала она. — У меня транзитный билет. Просто не выдержала и вышла здесь. Тимофей Иванович будет волноваться, я сообщила ему, что выехала. Ведь он уже три года живет в доме престарелых. Сперва Мишенька обещал оформить и меня, потом воспротивился. Я понимаю его: у него кафедра в институте, и если бы узнали, что он… что и меня… — Алина Петровна умолкла и потянулась к сумочке за платком.

Услышанное ошеломило сестер.

— Миша сдал отца в дом престарелых?! — Лицо Виктории Григорьевны сковал ужас.

Алина Петровна не могла слышать ее слов, поэтому, справившись со слезами, продолжала рассказывать:

— Конечно, Тимофей Иванович не всегда был сдержан. Его тяготила зависимость, то, что нами как-то пренебрегали… Ну, когда приходили гости, а нас не зовут или нужно сидеть и молчать. Тогда он мог вспылить… Нет, нам не следовало к ним ехать… Но ведь Мишенька настаивал, чтобы мы продали дом и переехали. Ах, если бы вы знали, что у него за жена! Глупа, невежественна, скандальна!.. Это ее затея удержать меня в доме. Но я настаивала, требовала. Тогда они стали запирать меня в комнате и восстановили против меня внуков. Это был сущий ад. Но, видите, я убежала. Одолжила у соседей денег и бросилась на вокзал. А теперь уж я вольная птица, — заулыбалась Алина Петровна.

…Сестры не спали всю ночь. Не опасаясь, что Алина Петровна, которой постелили в спальне, услышит их, они на все лады переговаривали ее историю, домысливая и додумывая всякие детали и подробности.

— Не-ве-роятно!.. Единственный сын!.. — баском гудела Надежда Григорьевна.

— Поэтому Линушка и не писала! — звенел тонкий голос Виктории Григорьевны. — Видимо, там сразу все пошло плохо. Но откуда, откуда в нем такая черствость? Пусть плоха жена, но сам-то он, сам каков?!

Очаровательный малыш в светлых кудряшках, затем — милый, вежливый мальчик, потом — застенчивый юноша, прилежный в учении, влюбленный в математику, — этот Миша, каким они его помнили, превратился в воображении сестер в некое угрюмое чудовище, в некое одутловатое страшилище с заплывшими глазами.

Ранним утром сестры проводили Алину Петровну на вокзал, а через неделю от нее пришло длинное письмо, полное восклицательных знаков. Как ее прекрасно встретили! Какой чудесный двухэтажный дом в лесу! Сколько вокруг черники и малины! Тимофей Иванович вполне, вполне здоров! Она обо всем, обо всем договорилась! Нужно только оформить документы, и их поселят в отдельной, представляете, в отдельной комнате! Здесь на всем, на всем готовом! Здесь все, все есть: кино, душевая, банька в лесу, даже врач и медсестры! За все это каждый вносит свою пенсию, но при этом каждому выдают определенную сумму на личные расходы! Совсем, совсем не то, что у Мишеньки, где ей не давали даже гривенника! Ах, какое счастье, что она вырвалась!

Уж и неизвестно, сколько раз прочли сестры это письмо.