— Ну жизнь! — говорил Петро Васе Хомуту, поливая ему на руки из кружки. — Сейчас пообедаю по-скорому и пойду в депо с начальством ругаться.

Настя услышала его слова, отозвалась с веранды:

— Ты уж у меня ругальщик! Что там у тебя случилось?

— А то, что у твоего мужа в этом месяце двести килограммов пережогу по топливу, — отвечал жене Петро. — Встречаю сейчас главного инженера, он говорит: «Мы тебя за это дело на проработку вызовем». Вот я им и устрою проработку.

— То экономил, а теперь пережигаешь? — спрашивает с веранды Настя.

— То когда было. Сейчас попробуй сэкономь, — говорит Петро и объясняет Васе, поднимаясь с ним на веранду: — Наш начальник депо совсем тормоза потерял. Уреза́ли, уреза́ли норму топлива, и, кажись, доуреза́лись. От Толика нет известий? — спросил он Настю, садясь за стол, на котором дымился борщ в тарелках, стоял чугунок с гречневой кашей, только что вынутый из печи, и шкворчало мясо на сковороде, прикрытой крышкой.

— Есть ему время известия тебе подавать, — улыбнулась Настя. — Он там, наверное, без ног от беготни.

— Это уж точно. — Петро тоже улыбнулся, взялся за ложку.

— А вы чего ж по маленькой?.. — спросила Настя, указывая глазами на початую бутылку.

— Я нет, мне в депо идти, — сказал Петро. — Вот Вася — другое дело.

— Тогда и я нет, — решительно отказался Вася.

— Вася, ты что? Ты на Петра не смотри. — Настя взяла бутылку, желая налить Васе. — Много не надо, а для аппетита.

— Настя, мамочка, рыбка моя, нет — и все! Я лучше ко второму блюду приму, — сказал Вася. И, отхлебнув борща, спросил Петра: — Так что с пережогом?

— Понимаешь, — отозвался Петро, смачно потянув борща из ложки, — я двадцать лет поезда вожу и всю эту механику знаю. Почему последний раз норму на солярку снизили? Ясное дело — очки втереть, хороший процент экономии показать. За это начальству почет и премии. А с чего началось, мы тоже знаем. Нашлись такие, кому сверх положенного солярочку подливали, — вот у них большая экономия и получилась. А были умники, которые сами топливо прикупали, если заправщик свой человек. И у этих экономия в показателях. Вот всех и резанули.

— Интересно, кто ж это прикупал и кому подливали? — спросила Настя.

— Ну, зачем фамилии называть? — усмехнулся Петро. — Не в них дело. А в том, что на сегодняшний день двадцать машинистов с пережогом. Что ж получается? Четвертая часть машинистов! Как послать такую цифру в управление? А вдруг там скажут: что ж это за нормы такие вы установили? И наши разумники что делают? Тринадцати машинистам пережог покрывают, а семерых оставляют «для принятия мер». Нет, други мои, так дело не пойдет, — сказал Петро с прежней своей улыбкой.

— Э, Петя, мамочка, ничего ты не докажешь, — с хрипотцой сказал Вася Хомут. — Вон мне машинист Стригун говорил, что у вас на транспорте до сих пор профессиональной болезнью уши считаются. Как до революции постановили, так и осталось. Тогда, видать, паровозы так гудели, что машинисты глохли.

— Верно, Вася, верно, — сказала Настя. — Я по нашей больнице знаю. Тепловозники сейчас или глазами болеют, или желудком, а глухих я никогда не встречала.

— Петя, мамочка, ты мне как другу, кажи. — Вася Хомут отодвинул пустую тарелку и придвинул к себе другую, с гречневой кашей и куском только что сготовленной колбасы.