- Извольте! У меня лучший товар. - И глаза на Авдотью: стой, мол, этак, заслони от позора.

Но евнух решительно отстранил красавицу и воззрился на беременную.

- На каком месяце?- спросил евнух.

- На каком месяце, отвечай господину, - пропел Берека.

Надежда молчала. Золотые волосы по груди, бледна, кожа

светится.

- Что же ты молчишь, надо отвечать, когда спрашивают! - почти уже пел Берека.

- Сколько она стоит?

- Самую малость.

Евнух достал из-за пояса сафьяновый мешочек и уронил. Берека поймал мешочек на лету.

- О господин. Аллах благословит вашу безмерную щедрость…

Надежда подняла ресницы, голубое хлынуло на евнуха.

- Господин, возьмите и ее. Она меня спасла. Она, как и я, русская.

Надежда говорила на прекрасном турецком языке.

У евнуха было белое отрешенное лицо, но он улыбнулся Надежде. Достал второй мешочек, развязал тесемки, вытряхнул на руку золотой, подумал и вытряс еще один.

- Я покупаю и ее.

Над великим Берекой издевались. Пожалуйста, на удовольствие, если это стоит денег. За приблудную ему заплатили по-царски, за царицу - по-нищенски. Как вам угодно, господа! Берека спорить не будет.

Он с поклоном принял деньги, но потом быстро достал из карманчика пару серебряных монеток и протянул евнуху:

- Господин, возьмите сдачу.

Евнух, поджав губы, посмотрел на согбенного Береку, на серебро и взял его. Засмеялся, подмигнул Береке, подкинул на руке мешочек с золотом, протянул его было еврею, но вдруг передумал. Опять засмеялся и, смеясь, пошел прочь, пряча за пояс свое золото. За евнухом в окружении его слуг шли Надежда и Авдотья - рабыни.

ЗЕЛЕНАЯ ЧАЛМА Глава первая

Казачий лазутчик Федор Порошин, приставший к богомольцам в Азове, пройдя длинный путь степями, горами, морем, помолившись в крымских пещерных монастырях, наконец прибыл в Константинополь.

Богомольцев великий город не только не потряс, но и не заинтересовал. С пристани - гуськом до православного монастыря, прикладываться к святыням, потом в трапезную, поели и спать. А до ночи глаза вылупишь, солнце только- только гору зенита одолело. И впервые за всю дорогу инок Афанасий проявил несогласие с братией. Чтобы лишних разговоров не заводить, вышел как бы по нужде, а сам на внешний двор и к воротам. Ворота закрыты, сторож тут как тут.

- Куда, святой отец?

- На город поглядеть.

- У нас этак не положено - а сам в удивлении будто бы. - Гляжу я - русский, а по-гречески говоришь.

Спохватился Федор, в пути он никаких языков будто бы и не знал.

- Нельзя ли мне отца Никодима повидать?

- Можно. С охотой провожу русского ученого монаха.

По дороге стал вопросы задавать: кто, откуда, у кого грамоте обучался.

Смекнул Федор: зря спросил об отце Никодиме. Отступать, однако, поздно.

- Я из далекой пустыни, из-под славного города Костромы, где от поляков наш царь Михаил во время смуты скрывался. В пустыни наш святой отец Геннадий спасается, он был в Константинополе и велел мне отцу Никодиму передать благословение и поклон.

Наплел, может, и вовсе несуразное, но монах как будто поверил.

Отец Никодим жил в великолепных покоях. Не простой, видно, монашек.

- От отца Геннадия благословение тебе и поклон, отче, - забубнил Федор, ибо служка медлил уходить.

- От отца Геннадия?- обрадовался Никодим. - Рад, рад! Где он теперь?

- В нашей Сандогорской пустыни, близ Костромы.

- У него греческому учился?

- У него, у подвижника нашего.

- Как зовут тебя?

- Афанасий в иночестве.

- Прими же, инок Афанасий, благословение мое.

Служка ушел.

- Помолимся, - сказал отец Никодим и принялся читать молитвы.

Наконец он поднялся с колен.