- На войну, турки! На священную войну - джигат! Господь миров с нами!

Меддахи послушали, послушали новых сказителей, смекнули что к чему и припали к той же дуде. Меддахи - государю своему не противники, и к тому же за новую сказку платят и сверху и снизу. Когда такое бывало? Поспешай, наговаривай слова, коли слово денег стоит.

Меддах меддаху не уступит. Коли у одного аскер дюжину врагов зарубил, у другого - сотню, а третий в сказке-то и с тысячью справится, а там, глядишь, и сказка не сказка, если аскер ста тысяч голов не нарубит.

Послушал молодой меддах, тайно пробравшись в чайхану, россказни бывших своих товарищей, пошел к старому меддаху п сказал ему:

- Как ты мог покинуть нашу чайхану в такое время? Ты оставил нашу сказку, подобно кукушке, которая оставляет в чужом гнезде свое будущее дитя.

- Я слишком стар, - сказал старик и больше не проронил ни слова.

- Тогда я пойду в чайхану! - вскипел молодой меддах, и старик снова обрел дар речи.

- У тебя Надежда, а у Надежды будет твой ребенок.

- Значит, смерть мне не страшна! - воскликнул молодой меддах. - Я буду жить в моем сыне!

- Но ребенок может быть и девочкой.

Молодой меддах этих слов не услышал.

Он пошел в чайхану и целый день веселил народ байками про глупых лазов: получил две полные фески медяков.

Меддахи ему позавидовали. Он помчался к Надежде, прижимая к груди тяжелый узелок с медью. От счастья меддах был слепой. Он увидал, что за ним идут чужие, только на своей улочке. Улочка - двоим не разойтись. Хотел увести преследователей от дома, но с другой стороны надвигались на него такие же мрачные люди. Тогда ему захотелось одного: увидеть Надежду, отдать ей деньги для сыночка. Чужие бежали к дому, но он опередил их, только вот двери не успел за собою затворить. Он успел кинуться перед Надеждой на колени и положить к подкосившимся ее ногам узелок с медяками. А больше ничего не успел. Голову ему отсекли одним ударом ятагана.

Дом меддаха в ту ночь сгорел. Надежду схватили, проволокли через весь город и бросили в сарай, где вповалку спали невольницы.

Она не искала для тела своего удобного места - где упала, там и лежала. Рабыня…

Теплая ночь, пряная, как ларь заморского купца, влажная, черная, таинственная, жила за глухой стеной невольничьего сарая.

¦ч

Помереть бы, не пытать судьбу. Ох как не хотела Надежда жить!.. Море - так в море, пропасть - так и в пропасть, стена каменная - так об стену. Нельзя! Нельзя, чтоб родилось у нее дитя. Сын ли, дочь ли - имя для них одно: раб.

Услышала Надежда - шепчутся. Господи! Русская речь, заслушалась…

- Запомни, меня звали Анной, - говорила одна, - помолись за меня.

А другая отвечала с усмешечкой:

- Чего себя надрываешь? Не помираем, чай.

- Авдотьюшка, не быть нам уже на родине. Пропадем здесь, в басурманах. Надругается какой-нибудь нехристь…

- Бабье дело - терпеть. Мы вон с тобой сколько по рукам ходим, и ничего - не пропали пока. От купца к купцу, и каждый просит за нас не меньше, а больше.

- Опомнись, что ты говоришь-то?

- А ты голову не теряй. Привыкла в тереме сидеть, тебе и боязно. А я бояться дома устала. Наш боярин охоч был до молодух.

- Молчи, Авдотья! Не отрекайся от дома своего.

- Хватит. Спи. Я слово себе дала - вернуться домой. И я вернусь. Спи, сестренка. Нам завтра на торгу по-лебединому, а не по-куриному стоять. Ты запомни: с высокого камня дальше прыгнешь.

О, как же он высок должен быть, камень-горюн, чтоб с него до самого дома скакнуть!

- Авдотьюшка, Авдотьюшка! - всхлипывая, дрожал тонкий голосок, но та, другая, сильная, не отвечала.

Надежда лежала, не меняя позы, ленивая духом, уставшая от своего прекрасного тела, а под сердцем у нее билось живое, маленькое, нежное, родное. И она не заметила, как и что в ней переменилось, но почуяла вдруг - лицо залито слезами и сама она как пустыня, на которую обрушился ливень.