Падишах Мурад IV перед дворцом, на своем султанском месте. Он сел на него три дня тому назад и окаменел. На его лице остались одни глаза. Щеки ввалились, дергаются брови. Веки покраснели от бессонницы, но он поглощен видением. Вот оно, его могущество, его слава, его величайшие в мире завоевания.

Сановники падали в обмороки. Засыпали и валились с ног военачальники. Человеческая буря, клокотавшая перед ними, была бесконечна, музыка надрывала сердце. А он сидел. Он ликовал.

Когда поток иссяк, светало.

Султан поднялся и долго смотрел вслед уходящему последнему цеху. Мурада ждали носилки, но он сел на коня и шагом поехал в Сераль.

Он спал трое суток. Сераль встревожился. Змея интриги, завиваясь в кольца, поползла от ушей к ушам, но Мурад проснулся. Спросил:

- Все ли готово к походу?

- Империя ждет слова повелителя.

- На Багдад!

И полчища турок двинулись на Багдад.

Походный палач торопливо готовил инструменты пыток. В полевых условиях работать было тяжело. Работы много, и никаких удобств. Сегодня предстояло содрать кожу с живого. Палач волновался: на казни будут присутствовать сам падишах и все высшие чины Порты.

- Жертва - главный поставщик съестных припасов для армии.

Еще не произошло ни одного сражения, а султан Мурад успел потерять пятую часть своих войск - замучили кровавые поносы.

На казнь были собраны все купцы, все чинуши, от которых зависело, что нынче булькает в солдатском котле. Они-то, толстобрюхие, глядя на муки своего начальника, и хлопались, закатив глаза, мордами о землю. Мурад был доволен. О солдатском столе можно теперь не горевать. Но прошло три дня, и поставщики сами кинулись в ноги Его Присутствию падишаху:

- Государь! Мы не помышляем о наживе (“Вот уже как третий день”, - подумал, усмехаясь, Мурад), но мы неповинны в поставках плохого мяса. Больных баранов гонят из Турции.

- Кто же тогда виноват?

Вопрос султана остался без ответа.

- Если я через час не узнаю имени виновного, - сказал Мурад IV, - вы будете преданы той же самой казни, на которой присутствовали три дня назад.

Через час падишаху подали серебряное блюдо. На его дне было выгравировано имя: “Байрам-паша”.

“Великий визирь тоже человек, - подумал с печалью Мурад,-и вся его вина в том, что великому визирю денег требуется для жизни намного больше, чем другим людям”.

Приказал: “Пусть Байрам-паша оставит в Истамбуле вместо себя каймакана и едет в армию. Во время походов место великого визиря в войсках. Пример великого визиря, не убоявшегося тягот походной жизни, вдохновит армию”.

Ополченец Мехмед, лежа на земле, раздувал потухший костер. Зола разлетелась, дым стал тоньше, с головешки мотыльком поднялся огонек. Уцепился за сухой пучок травы, и вот уже два десятка мотыльков замахали горячими крылышками, облепили хворост, и родилось горячее доброе пламя солдатского костра.

Кто-то за спиной Мехмеда хохотал. Мехмед оглянулся и увидел своего ротного командира Хеким-ага:

- Ну и терпение у тебя, Мехмед. Целый час дул.

- Так ведь горит.

Хеким-ага глянул направо-налево и, протягивая руки к огню, сел рядом с Мехмедом.

- Ну как, мастер, тяжко в походе?

- Терпимо. Сказали идти - идешь, сказали спать - спишь. Как преславный падишах содрал кожу с вора, так и совсем хорошо живем, в котле густо, брюхо не ноет.

- Ты добрый солдат. Мехмед. О чем ты все думаешь? - осторожно спросил Хеким-ага.

- А я не думаю. Я в бой хочу, мне тимар нужен.

Мехмед закрыл глаза, ему вспомнилось заплаканное лицо

Элиф. “Возвращайся с победой!” - шептала она ему, а сама - руки в неразрывное кольцо и обмерла, не отпуская милого.

Вспомнилось Мехмеду ночное шествие цехов перед султаном Мурадом.