Из Истамбула вести шли добрые. Прибыли русские послы с покаянным письмом от своего царя, мол, Азов взяли разбойники-казаки, управы на них нет, они законов человеческих не признают, оттого и посла турецкого убили. Государь обещает уговорить донских атаманов, чтоб они вернули крепость.

Каймакам, оставленный в Истамбуле умершим Байрам-пашой, ответ русским послам дал мягкий, о греке Кантакузине - турецком посланнике - не вспоминал, а вот Азов просил вернуть не мешкая, если царь Михаил Федорович хочет быть с падишахом Мурадом в дружбе на деле, а не на словах.

Пришел отчет о состоянии казны. Шла война, а доходы с трехсот миллионов акче в год поднялись до пятисот пятидесяти.

Из Индии тоже добрые вести. Шах Сефи, выступивший навстречу шаху Джехану - императору Великих Моголов, увяз в войне. Багдаду помощи ждать не от кого. Персы надеются на крепкие стены, мол, не впервой, отсидимся. Но самоуверенность, опасная для нападающих в открытом поле, может сослужить осажденным дурную службу. Самоуверенных следует хлестать, как детей, лозой и пониже спины.

Вечером, обрядившись в одежды ополченца, Мурад оставил государственные дела и снова копал землю.

Вал подрастал, дотягивался до высоты стен Багдада. Еще немного, и город будет как на ладони.

- Эй, Мурад! Приятель! Ты-то какими судьбами здесь? - Раскрыв медвежьи объятья, на Мурада надвигался сияющий великан.

- Калфа Мехмед? - обрадовался Мурад. - Ты все-таки ношел в ополчение.

- А как же! Я зря не болтаю.

Обнялись. Расцеловались.

- Присядем? - предложил Мурад.

- Э пет! Я слово дал за троих работать. - Мехмед подмигнул приятелю. - Меня за это ва двоих кормят и по две чаши вина дают. Смекнул? Хочешь в паре со мной работать? И поработаем, и поговорим, а потом и выпьем.

Они нагрузили носилки и потащили землю на вершину вала. Мехмед не умолкал:

- Кругом все ворчат. Вместо войны землю копаем, а я так думаю: нашему падишаху видней. Копаем землю, значит, так и надо, значит, от этого нам же будет лучше. Вон они, какие стены, попробуй возьми их! Все войско положишь, а не возьмешь. А тут пушки поставим на вал и будем палить не куда попало, а в цель: персы сами ворота отворят.

Мехмед болтал без умолку, но работал тоже без передышки. Мурад взмок, как мышонок, а пощады не просил, упирался.

- А здорово ты смахиваешь на султана! - болтал Мехмед, - Я султана видел один раз.

- Где?

- В Истамбуле, когда султан парад цехов принимал. Только он похудей тебя, и глаза у него горят поярче, как у волка или как у сумасшедшего.

Мурад хмыкнул, а Мехмед бросил последнюю лопату в носилки, подхватил носилки и, таща за собой и носилки и помощника своего, устремился к вершине холма.

- Зря ты не пришел тогда на мое торжество. Посвятили- таки меня в мастера. “Ты, - говорят, - молодец, Мехмед, у тебя руки золотые”. Раньше, когда в карманах у меня ветер гулял, что-то не замечали моих рук, а как денежки завелись, и руки враз позолотели. Я нигде и никогда дурака не валял, коли брался за дело, так работал. Я и на войну пошел всерьез. Не будь я мастер Мехмед, отхвачу себе тимар!

На вершине вала у Мурада разжались руки и носилки упали, к носильщикам тотчас подскочил надсмотрщик, но Мехмед так выразительно выпростал из-под халата волосатую огромную свою руку, что надсмотрщик обошел приятелей стороной и накинулся с бранью на кого-то ни в чем не повинного.

В это время по валу шествовал великий визирь Махмуд-ага в Сопровождении вернувшегося из Индии бостанджи-паши. Махмуд-ага поглядел на черный от пота халат Мехмеда.

- Стараешься?

- Стараюсь! - гаркнул Мехмед радостно.

- Старайся, дурак! Но помни, стараться надо там. - Великий визирь кивнул на Багдад.

Из-за спины великана на великого визиря зыркнули бешеные глаза. Звериное чувство подсказало бостанджи-паше: будь осторожен. И он, проходя мимо растерявшегося великана, уронил к его ногам золотой.