— Сейчас, — сказал я, стряхивая с себя остатки дремоты. — Сейчас… созрею… и упаду…

— Созревай скорей, — сказала Наташа, — а то суп остынет. У нас Жозька в гостях.

Слезая с дерева, я увидел возле дачи Юваловых Проклова. Он сделал мне знак, чтобы я ждал условного сигнала.

Когда я подошел к столу, Бон-Иван рассказывал, что на Рижском взморье, в Дубултах, в санатории, была диетическая сестра. Если обед, ужин или завтрак были вкусными, эта диетическая сестра с гордым видом расхаживала между столами, заложив руки за спину, а если она не расхаживала между столами, то, значит, обед, ужин и завтрак были дрянь.

— Так что ты, Федор, — сказал Бон-Иван моему отцу, — можешь сегодня ходить вокруг этого стола, заложив руки за спину. Обед что надо.

— Да, — сказала мама, глядя на меня, — но кому можно и нужно есть, тот сидит и что-то мазюкает по тарелке, а кому нельзя, тот объедается. — Она посмотрела на Наташу. Но Наташа продолжала с аппетитом уплетать папин обед.

— Наталья, ты с ума сошла! — возмутилась мама открыто. — Ты ешь уже второе второе.

— Мне можно. Я ухожу из балета.

— Это еще что за новости?

— Последние, — пояснила Наташа, — даже самые последние. Сколько лет можно бороться с голодом? Вы думаете, на фронтоне Большого зря лошади стоят? Это же не лошади, это же балерины. Работаем как лошади, только лошадям после работы можно овса досыта, а нам нельзя. Уйду из балета. Чувствую, что если не уйду, то дистрофиком стану. Думаете, легко всегда хотеть есть и не сметь думать об этом? Не рождена я борцом. Впрочем, это у нас, наверное, семейное. Никто не рожден борцом, кроме мамы, конечно.

— Перестань болтать, — рассердилась мама.

— Да я же серьезно. Это как у Чехова — пусть будет все как в жизни, — сказала Наташа, — люди обедают, просто обедают, а в это время… Что в это время у Чехова?

— Кажется, — подсказала Жозя, — в это время рушатся их жизни. Что-то в этом роде.

— Ну вот и я заявляю об этом во время обеда.

Наташка болтала, а во мне все скулило, рвалось и смотрело в одну сторону. Зачем она мне сказала тогда про мои глаза? Вот и исполнилось ваше желание, Антон Павлович. Только не в театре как в жизни, а в жизни как в театре… Люди обедают, просто обедают, а в это время…

Жизнь ведь как воздух, он весь прозрачный, и кажется, что в нем все время ничего не происходит, а ведь в воздухе все время что-то происходит. Вот на дворе Юваловых возникла моя любимая мелодия. Возникла… Или мне это только кажется. Треск мотоцикла, ну приблизься!

— Сезам, откройся, — прошептал я, как заклинание. «Сезам, откройся!» — это название для статьи в журнале «Творчество», а «Сезон, откройся» — так можно назвать рубрику в газете «Советская культура».

— Балет — это глупости, как сказал Ландау, — пояснила Наташка, — Жози, ты прости, к тебе и к твоему балету это не относится.

— Я был на гастролях в провинции, — сказал Бон-Иван, — и мне рассказали любопытную историю. В оперном театре был прекрасный бас. Так вот однажды ему пришло в голову, что петь — это ненормально, что в жизни никто не поет, да еще под музыку, и он арию «Сатана там правит бал» взял и просто продекламировал! Что было в театре!..

— Вот, вот, — подхватила Наташа. — Единственный нормальный балет — это, по-моему, «Барышня и хулиган».