Он оглянулся — на битву Финиста с Бакидой. Со дна выбитой этой дикой схваткой ямы, откуда ничего нельзя увидеть.

Громадная гора высотой до неба видна даже через край — там, где только что была равнина. А сверху стремительно падали ещё несколько гигантских вершин с плоскими подошвами, как будто срезанных ножом длиной в десяток километров. Удар, удар о землю. Бакида пытается раздавить сына саламандры, как надоедливую муху. Жив ли Финист — неизвестно, ничего не видно в этой тьме.

Как чует Ленда близкую подмогу — шарит, ищет, роет землю. Гора окровавленного, воняющего тухлым, мяса. Но живёт! Непостижимо, неестественно, чудовищно!

Каждая секунда на счету, и каждый миг как на волоске: кто первый одолеет.

— Мой меч! — забыв о том, что его меч Джавайна не с ним, крикнул обезумевший дивоярец.

Как было с ним однажды, когда забылся он в бою с крылатым огненным драконом-оборотнем Лембистором, когда почувствовал вдруг в себе небывалую и неведомую силу, когда на миг поверил, что может он приказывать всему — живому и неживому, повелевать воздухом, водой, огнём и камнем, что стянуты к его рукам невидимые нити, управляющие движением ветров, течением вод и тайными земными токами, в тот день, когда почувствовал он в себе такую мощь и власть, несвойственную смертным, что крикнул, не колеблясь и не сомневаясь, что исполнится по его слову: мой меч! Мой меч Джавайна, ты никогда меня не покидал! Так отчего же нынче ты не служишь мне и не повинуешься моей руке?! Не узнаешь хозяина, Каратель?!

Безмолвное сияние на миг резануло по запорошенным глазам, казалось, следом должен разразиться гром, но вместо этого запела яростную песню волшебная сталь неведомого Джавайна. К нему тянуло тайно сердце, и он, как путеводная звезда, как маяк во тьме кромешной, звал к себе и говорил к душе. И как тогда рука вдруг обрела вновь твёрдость, и быстрые потоки силы потекли по изнемогшим мышцам, и Лён поднялся, как тогда, над перепаханной землёй холма, как будто крылья выросли из его плеч, и вознёсся, как крылатый ангел мщения с пламенеющим в руке мечом.

— Убить! — твёрдо повелел он и кинул белую молнию Джавайна в истерзанную, но живучую тролльчиху.

Сияющая полоса одним ударом рассекла чудовищное тело грау.

— В лимб! — пронзительно крикнул Лён, испытывая к этой твари такую ненависть, что сам готов был волочь её в мир проклятых навеки душ.

Короткий вскрик, и чудовище распалось на две части, обе засмердели, быстро сворачиваясь в кожурки, и вот на месте Ленды больше нет ничего.

Он вскочил на край ямы, встрепанный, растерзанный, покрытый грязью, кровью грау, собственными ранами. Дикими глазами он смотрел вдаль, пытаясь понять: изменилось ли что со смертью Ленды. Где князь, где тролльчиха? Не видно ничего.

Тогда он бросился опять в яму и израненными, болящими руками стал разгребать плотно спрессованный завал. Спасибо Ленде — она так постаралась, а то бы легко раскопала.

О, до чего же всё медленно! Руки, руки, вам не взять эту утрамбованную каменной крошкой массу! Гранитэль, умоляю, помоги…

Оглушённый от боя, беспомощно царапал он камни разбитыми в кровь пальцами, барахтался на дне ямы, покрытый грязной кровью грау. Ах, если бы он был Румистэль — тот, настоящий! Тот воин с беспощадным взором, непобедимый сын эльфийского народа. С чего он взял, что Румистэль — эльфийский принц?.. Не знаю, не знаю, мне всё равно… Перстень, ну почему ты не хочешь признать меня?…

— Я, Румистэль, приказываю… — едва шепчут искусанные губы.

Немеющие пальцы натыкаются на что-то, глаза не видят — что именно.