Что с тобой? — хочет спросить Лён, но видит, что между ним и князем как будто колышет тонкая, чуть видимая плёнка. Идёт волнами, трепещет.

— Я хотел тебе сказать, мой брат, — заговорил Финист, и странен его голос — как будто прозрачный, далёкий, гасимый эхом. И в то же время близкий, ясный, глубокий.

— Ты должен знать, где ждут тебя все собранные мной кристаллы, — продолжил тот, как будто не замечал замешательства на лице собрата, — Моё жилище ненадёжное убежище для такого опасного сокровища. Ты видишь, брат, что может натворить кристалл в руках алчных и жестоких. Вот так, Румистэль, погибли многие миры из тех, где я собирал осколки Вечности. Не оставляй нашего дела, Румистэль, собери всё и спрячь в тайном месте.

Он говорил, и лик его менялся с каждым словом. С изумлением и ужасом Лён наблюдал как теряется, увядает яркая красота огненного князя. Как бледнеет лицо, и усыхают щёки, как теряют сочный алый цвет его пышные огненные пряди, как выцветают глаза цвета дикой вишни. А преграда между ними меж тем становится всё явственней и ощутимей, и князь словно удаляется, хоть и стоит на месте. И за спиной его как будто мелькают кадры — сияют неземные солнца, пышут пламенем горячие миры, мёртвые пустыни ледяных планет, сменяются тьмы преисподних на огни великих городов, укрытые снегами горы на безжизненные каменные плато — быстрее и быстрее, уже мелькают так, что глаз не может уследить. А Финист ровен и спокоен, и голос его всё так же неизменен, и только облик старится и гаснет.

— Ты найдёшь то, что я собрал, когда пройдёшь через меня. Там оставил я наследие свое. Прощай, мой брат, больше не встретимся с тобой, пока твой путь не приведёт тебя к Вечности.

Яркие глаза Финиста совсем потухли и превратились в прогоревшие угли. Алые волосы теперь седы, как остывший пепел. Вместо меча в худых старческих ладонях — посох. Видение затягивалось дымкой, теряло краски, ускользало. Миры за его спиной прекратили свой сумасшедший бег, и вот лишь седой грифон медленно поднимает тяжёлые веки и смотрит на дивоярца белыми от старости глазами. Старец поднял руку и растаял.

Ошеломлённый, с чувством невообразимой потери, ничего не понимая из последних слов Финиста, дивоярец повёл вокруг себя взглядом, словно пытался убедить себя, что происшедшее с ним, все эти путешествия с потомком Саламандры по мирам лишь приснились ему, и сон был странно ярок и реален.

Что видит он, стоя на холме и обозревая далеко окрестности, по которым только что гулял смертельный вихрь, всё круша и уничтожая?

Все разрушения, что натворила бешеная тролльчиха, как бы затянуло время: река мирно течёт среди зелёных берегов, каменное плато, изрытое прибрежными пещерами, на другой стороне. Зелена трава и цел луг. И лес стоит. И холм. Он пуст — нет ни следа от разрушенного замка, не видно на ровной верхушке его остатков фундамента — тех самых, что видел Лён в своем волшебном зеркале, как будто никогда на этом месте не стояло жилище.

Теряясь в догадках и не веря своим глазам, Лён искал на заросшей невысокой, ровной травкой вершине холма следы каменной кладки. Он же помнил правильные очертания заросшего дёрном и травой фундамента. Не было ничего, всё было пусто.

И тут услышал ржание своего коня: лунный жеребец вытянул шею и кого-то приветствовал взмахами крыльев.

Лён посмотрел в ту сторону и увидал: издалека несутся к нему два всадника на летучих скакунах.