Женщины направились к повозке эшевена проститься с покойным. И решили остаться с Бенуат, пока мужчины не выроют под соснами могилу. Когда могила была вырыта, солнце уже поднялось над лесом и расстелило по снегу темно-голубые тени сосен и повозок, даже парусина на повозках казалась новой и какой-то особенно блестящей. Было что-то праздничное в этом залитом солнечным светом уголке. Даже Ортанс, должно быть, почувствовала это, и, когда двое мужчин вынесли из повозки тело эшевена, окутанное саваном, она произнесла:

— Как хорошо, что солнышко выглянуло. Веселее стало. Дядя всей душой ненавидел печаль. И вознесется он в ясное, чистое небо, которым всегда любовался.

Когда могилу зарыли и цирюльник прочел заупокойные молитвы — казалось, голос его рвет на части и уносит вдаль ветер, — мужчины пошли запрягать лошадей. Тут разгорелся спор: что делать с повозкой Мане; впрочем, под конец дружно решили запрячь в его повозку одну из кобыл Пьера, а упряжкой пусть управляет один из сыновей Фавра. Что касается повозки эшевена, Ортанс наотрез отказалась от чьей бы то ни было помощи: недаром всю первую часть пути она сама правила лошадьми.

В повозке Мане осталось не слишком много добра — только доски, служившие сиденьем, да корм для лошадей, но корм был настоящей ценностью, а в случае, если сломается, на беду, чья-нибудь повозка, можно будет воспользоваться этой.

Итак, они тронулись в путь, сокращая дорогу, точно так же как сокращал ее беглец Мане, впрочем, они и ехали по его следам. Лошади за ночь успели отдохнуть, и обоз двигался быстро.

Посоветовавшись с кузнецом, Бизонтен изменил порядок следования повозок. Он встал во главе, за ним ехал Пьер, за ним сын Фавра на повозке Мане, затем Ортанс, за ней Бертье с «живым трупом», с несчастным Бобилло. Дальше Фавры и Рейо. Старик кузнец замыкал кортеж, перед ним поставили Сора, которому Бизонтен сказал:

— Старик-то он хороший, но прежней силы в нем уже нет. Поэтому рассчитываю на тебя, в случае если ему понадобится, пособишь.

Уж не надеялся ли Бизонтен обуздать таким образом этого гиганта, да еще полоумного, от которого всего можно ждать? Впрочем, уже давно он убедился на опыте, что любая ответственность, возложенная на человека, вполне способна изменить его к лучшему.

Дорога была хорошая, и большинство мужчин сидели в повозках, но Бизонтен предпочитал шагать рядом со своей любимицей Лизой. Хотя кобылка была еще молода, она шла бодрой рысцой, видно, понимала возложенную на нее роль — ведь нынче утром она одна, без пары, шла в упряжке, а главное, возглавляла, так сказать, весь обоз. Оглядываясь назад, Бизонтен видел тянувшиеся за ним повозки. Бремя ответственности легло теперь на его плечи, и это приглушало его природную веселость не меньше, чем воспоминание о той могилке под сосной.

Ветер стих, и солнце приятно ласкало лица, однако не в силах было растопить снег, хотя и грело людей и животных и радовало сердца. Несколько раз Жан, сынок Мари, окликал его:

— Бизонтен! Бизонтен!

Когда Бизонтен оборачивался, маленький Жан, что сидел на передке повозки и держал в ручонках вожжи, кричал ему:

— Я сам, я сам правлю!

Сидя между Пьером и матерью, он заливался смехом. Мари поручила крошку Леонтину заботам Ортанс, та сама попросила ее об этом:

— Тетя ею займется. При ребенке ей легче будет сдержать слезы.

Так проехали они полтора лье, по левую руку от них вздымалась темная громада Ризу, зубчатая вершина его как кружевная вырисовывалась на фоне залитого солнцем неба. Снег нестерпимо блестел, и Бизонтен то и дело вытирал слезы. Глаза слепило, он с трудом различал дорогу. Деревья, скалы, тени от сугробов — все, казалось, находилось в постоянном движении, перемещалось. Поэтому-то и пришлось ему напрячь зрение, чтобы убедиться в том, что там, в нескольких шагах от леса, довольно далеко от них, действительно стоит лошадь.