Кое-кто еще вяло огрызался, но усталость так сморила людей, что злоба сама собой потухла. Не обращая внимания на ворчунов, Бизонтен повернул свою упряжку, и пришлось остальным волей-неволей следовать за ним. Уже два дня назад с повозок сняли полозья, и теперь они одна за другой спустились с крутого откоса и очутились на лужайке, достаточно широкой, чтобы свободно разместиться здесь на ночь. Дядюшка Роша первым делом позаботился поставить повозки по кругу, так, чтобы внутри образовался как бы загон, куда можно было бы поставить лошадей, а значит, незачем привязывать их.

— Заслужили они отдых, пусть на свободе разомнутся, — заметил старик кузнец.

— А мы, мы что, значит, не заслужили того, чтобы под крышей ночевать, — крикнула одна из женщин.

— Не надо плакаться, — сурово заметила ей Ортанс, — здесь вам будет не так холодно, как в горах.

Все это происходило в полной темноте, если не считать белевшего во мраке последнего снега да света, казалось бьющего из-под земли, оттуда, снизу, где лежало озеро. Несмотря на усталость, несмотря на то, что его неустанно заботила судьба этих людей, особенно сейчас, когда после неудачной попытки попасть в город могла в любой момент легко вспыхнуть ссора, Бизонтен думал об озере. Близость озера околдовывала его. Он знал, как поблескивает вода в такие часы, даже назло туману, и ему так мечталось пройти вперед по берегу реки. Но ведь здесь были его люди, о которых он обязан был заботиться.

Распрягли лошадей, натаскали хвороста, весенний паводок щедро прибивал его к прибрежным кустам.

— И воды чистой нам хватит, и огонь будет, — заметила Бенуат, — а это уже немало.

Огонь быстро разгорался, хотя время от времени ветер прибивал его к земле и уносил дым к озеру. Дети и старики первыми уселись у костра, поближе к теплу, а взрослые продолжали собирать хворост, чистили лошадей, принесли воды, установили треножник, подвесили над костром огромный котел, налили туда воды, насыпали соли, положили толченое зерно и куски репы. На большом плоском камне пристроили поближе к огню здоровенный оковалок конины, чтобы поскорее его разморозить.

Но глаза у ребятишек слипались. Кто поменьше привалился на бок, тычась головенкой в первое попавшееся по соседству колено, лишь бы было на что опереться.

— Они ужина, пожалуй, не дождутся, — заметила Ортанс, — надо разделить остатки молока и дать им хлеба.

— Хлеба на всех не хватит.

— Хватит, дадим каждому по ломтику.

Разогрели молоко, и ребятишками занялась Бенуат, она резала хлеб, а если порция получалась меньше прочих, добавляла небольшой довесочек — все должны получить поровну. Ребятишек до того одолела усталость, что ни один малыш даже не захныкал. Каждая мать стояла рядом со своими детишками, внимательно следила за ними, с тревогой поглядывала на измученные личики, на эти закрывающиеся в полудреме глазенки. А кругом слышалось:

— И зачем только мы поехали.

— Вполне можно было в лесу пересидеть.

— Сумасшедшие мы, да и только, что забрались в этакую даль. Отсюдова нас гнать будут.

Блики огня пробегали по лицам, угрюмым, озлобленным. Бизонтен молча слушал, изредка поглядывая на Ортанс, а та улыбалась в ответ, словно хотела сказать, мол, все рано или поздно образуется. Но подмастерье чувствовал, что, кроме Бенуат, Ортанс, Мари, кузнеца, Пьера и вечного молчальника старика цирюльника, остальные готовы обрушиться на него с упреками. Все эти мужчины, все эти женщины надеялись, что город приветливо примет их, город, о котором им столько наговорили как об обетованной земле, о тихой гавани, открытой для всех.