Царь недовольно поднял бровь:

— Это почему же? И с каких пор ты стал столь дерзок, что требуешь у меня отчета и входишь без доклада? И разве я стал так немощен и глуп, что позволю моим слугам помыкать мною?

Его лицо вдруг стало жестким. Куда девались страхи, болезнь, старческая расслабленность?

А царь тем временем продолжал:

— Но я сам хотел тебя видеть, а потому прощаю тебя. Угадывать желания господина — это похвально. Может, ты так долго читал свои книги, что и мысли научился читать, Хранитель Знаний?

Царь усмехнулся и посмотрел ему прямо в лицо. Нехороший это был взгляд, нехороший. И даже долгая беспорочная служба его не спасет. В лучшем случае дело пахнет почетной отставкой и негласным пожеланием жить только в загородном поместье. А в худшем… Дворцовые подвалы близко. Только теперь придется прогуляться отнюдь не в книгохранилище, а совсем в другую сторону.

— Так вот. Вчера я говорил тебе про человека по имени Фаррах.

— Да, ваше величество. Я уже беседовал с ним. И только восхищение вашей мудростью могло заставить меня пренебречь этикетом. Это действительно достойный во всех отношениях молодой человек. Он всей душой предан Династии.

Царь досадливо поморщился:

— Не перебивай. Сегодня же он будет отправлен на границу, в дальний гарнизон. А тебе, Хранитель Знаний, — он отчеканил каждый слог, — я хотел сказать, чтобы ты поменьше вмешивался в государственные дела.

Арат Суф побледнел и плотно сжал и без того узкие, бледные губы. Он понимал, что именно сейчас, в эту минуту, вся его власть и влияние уходят, словно вода в песок. Да что там власть! Сама жизнь висит на волоске. А царь все смотрел прямо перед собой, и под его тяжелым, ненавидящим взглядом книжник чувствовал себя неуютно, будто голый на базарной площади.

— Слово царя — закон для подданных, ваше величество. А сейчас позвольте мне удалиться.

Он поднялся с низкого, неудобного седалища, коротко поклонился и уже направился к двери, когда царь остановил его:

— Сядь! Я еще не отпустил тебя.

Его голос прозвучал резко, как удар хлыстом. Арат Суф покорно опустился на свое место.

— До меня дошли слухи, что в Сафате снова появился чужак, и сейчас он тайно содержится во дворце. Это правда?

Арат Суф сглотнул вязкую слюну.

— Да, государь.

— Так почему же не от тебя узнаю я об этом?

Вот еще новости! Откуда же он узнал? Теперь придется выкручиваться.

Ваше величество, я не осмелился обеспокоить вас такой ничтожной новостью. К тому же он ранен и неизвестно, выживет ли.

— Лжешь, — царь нахмурился еще больше, — чужак почти здоров и через день-другой окончательно встанет на ноги.

Арат Суф не справился с собой. Резко поднявшись с табурета, он ходил взад-вперед по комнате, и его черная мантия развевалась, как крылья хищной птицы.

— Так вот, — царь продолжал, видимо довольный произведенным эффектом, — завтра же отправишь его в горы с верным человеком. Сам Жоффрей Лабарт желает его видеть.

— Жоффрей Лабарт! Я так и знал! Но, ваше величество, он сумасшедший!

— Настолько сумасшедший, что когда-то спас твою жизнь? Тридцать лет назад ты был воистину глуп… И с тех нор, похоже, ничуть не поумнел.

Арат Суф так и застыл на месте. Вот уж чего не хотелось бы вспоминать! Перед глазами снова встала залитая солнцем базарная площадь. Толпа обступила оборванного подростка. Его бьют, толкают… Он сильно пьян, с трудом стоит на ногах, голова мотается на тощей грязной шее. А толпа кричит, свистит, улюлюкает: «Побить камнями! Камнями его!»

Из дворца вышла длинная торжественная процессия.