Бен всегда получал удовольствие, расшифровывая сложные иероглифы, клинопись, и вспомнил: языки археологии всегда были его любимым предметом. Однако урок, который начался в два часа, прошел уже не так хорошо. Поскольку ему между двумя занятиями пришлось выполнять другие дела, а он боялся опоздать или пренебречь своими обязанностями профессора, ведь и так пришлось пропустить несколько уроков, Бен не успел зайти на почту за заказным пакетом. Занятие по древнееврейскому языку и ивриту продолжалось два часа, а часто затягивалось еще дольше, Бен все время следил за тем, чтобы уложиться в отведенные рамки времени.

Темой сегодняшнего занятия был язык ашкенази. Видно, все, как назло, особенно интересовались ей и старались затянуть дискуссию.

Присутствие Джуди еще больше обеспокоило Бена. Хотя та почти не смотрела на него и не говорила, он заволновался. Бен сам не знал причину своего беспокойства.

Она склонилась над бумагой и быстро конспектировала, длинные волосы закрыли лицо. Даже после вчерашнего разговора, когда оба делились мнениями о Давиде бен Ионе, она не выходила у него из головы. Он не мог забыть ее и не мог объяснить, почему так происходит.

– Доктор Мессер, вам не кажется, что возрождение иврита сыграло свою роль в упадке идиш?

Он взглянул на того, кто задал этот вопрос. Но не успел Бен ответить, как другой студент опередил его:

– Вы исходите из того, что идиш переживает упадок. Кстати, я так не думаю.

Оба студента молчали, а Бен снова погрузился в раздумья. Да, присутствие Джуди Голден почему-то действовало на него. Она прочитала слова Давида, ей было известно о свитках Магдалины. Она знала о Давиде не меньше Бена. Возможно, как раз в этом и кроется загвоздка: Джуди уже не была посторонним человеком. Она стала физическим напоминанием, возможно, даже персонификацией переживаний Бена, связанных с переводом свитков. Сейчас он смотрел на нее и воспоминания сразу нахлынули на него: ужасное преступление, совершенное Давидом, мучительная потребность исповедаться, жизненная философия отца, воплощенная в первом псалме, проклятие Моисея и тот невыносимый и бесспорный факт, что сын Давида так и не обнаружил этих свитков.

После того как Джуди вчера ушла, Бен отправился к Энджи. Они отведали экзотический ужин, смотрели фильм по кабельному телевидению, дважды предались любовным утехам, а утром не услышали будильник и проспали. Всю ночь Бен не вспоминал свитки, все его мысли заняла Энджи, и в голове не осталось места для Давида. Он спал сном праведника.

Но теперь, когда Бен знал, что еще одно письмо от Уезерби ждет его на почте и видел Джуди, склонившуюся над бумагой, он не мог вытеснить из головы мысли о Магдале, которые все время не давали ему покоя.

Он бросил взгляд на часы. Уже четыре, и все говорило о том, что занятие сильно затянется. Бен набрался терпения и выделил им пятнадцать минут, в течение которых отвечал на вопросы, писал на доске выражения на иврите и идиш, сравнивая оба языка, и хотел подвести черту.

– Думаю, мы исчерпали тему, – наконец сказал он, не обращая внимания на две поднятые руки. Было уже четверть пятого. Около двадцати минут потребуется на то, чтобы покинуть университет и добраться до почты. Если дорога будет забита транспортом, то уйдет целых полчаса. Времени оставалось в обрез, и на душе у него стало тревожно. – Если вспомните еще какие-нибудь вопросы, мы сможем вернуться к ним в пятницу.

Он наблюдал за Джуди – та продолжала писать, видимо, она с головой ушла в работу. Бена заинтересовало, чем же она так увлеклась и трудно ли ей забыть о Давиде бен Ионе, но он тут же отмахнулся от этих мыслей. Вчера вечером профессор обещал держать студентку в курсе дел относительно последующих свитков и дать ей знать, когда их пришлют. Сейчас он решил не делать этого.

Бен взял трубку, портфель и быстро покинул аудиторию. Уйти далеко он не успел: в коридоре его остановил Стен Фримен, профессор восточных философий и давний друг.