— Это мне ведомо, — снисходительно и вместе с тем величественно промолвил приор, закрывая дверцу стенного книжного шкафа. — Милорд аббат рассказал мне. А не оглашалось это, дабы не спугнуть преступника.

— Но, святой отец, понимаете ли вы, что это значит? Стало быть, именно порочность человеческая заставила святую Уинифред уйти из-под нашего попечения. К тому же я слыхал, как было названо имя этого нечестивого вора, который осмелился нарушить покой нашей святой покровительницы. Подумать только, сама невинность — рамсейский послушник Тутило!

— Этого мне не сказали, — недовольно заметил приор Роберт. — Наверное, потому что аббат не хотел обвинять человека до того, как свидетель определенно укажет на злодея. Остается лишь подождать немного, и мы получим все доказательства.

— Святой отец! Какое чудовищное преступление! И как тут следует наказать преступника? Да за это на него должны обрушиться все громы небесные и испепелить его на месте!

— С возмездием можно и не спешить, — заметил приор Роберт и направился к выходу. Неуклюжий брат Жером последовал за ним. — Но возмездие свершится неизбежно. Часа через два злодей получит по заслугам.

Мстительные причитания неудовлетворенного брата Жерома затихли у южного выхода из монастыря. Бенецет вышел во двор, постоял, обдумывая услышанное, затем неспешно двинулся в странноприимный дом. Этим вечером забот у него немного. Он и Даални отдыхали, так как Реми собирался вместе с графом трапезовать у аббата, намереваясь сделать первый шаг в поисках покровителя. Слуги ему там не нужны, так как хотя музыка и не помешала бы после окончания трапезы, но девушка-певица едва ли подходящее развлечение для покоев аббата. Так что вечером слуги были свободны и могли заняться чем заблагорассудится.

— Мне нужно тебе кое-что сообщить, — сказал Бенецет Даални, которая сидела с ребеком подле одного из факелов. — Нынче вечером за твоим Тутило начнется охота, и лучше бы ему избежать ее. — И Бенецет рассказал девушке все, что подслушал. — Ты уж, пожалуйста, предупреди его, — сказал он дружеским тоном. — Пусть поостережется. Возможно, это явится лишь отсрочкой, но и отсрочка бывает весьма кстати. Надеюсь, у него хватит ума что-нибудь придумать или, скажем, убедить свидетеля изменить показания. Сама посуди, зачем мне желать этому парню худшей беды, чем он сам на себя накликал?

— Тутило не мой, — сказала Даални. Однако она положила ребек плашмя на колени и пристально посмотрела на Бенецета. — Ты сказал мне правду?

— Что же еще? Сама слышала, о чем тут болтают, дело худо. А ты сегодня свободна как птичка и всегда успеешь вернуться в свою клетку. Впрочем, поступай как хочешь, но я на твоем месте предупредил бы парня об опасности. А сам я сейчас прямиком в город, покуда можно. Короче, я ничего тебе не говорил, ничего не знаю.

— Тутило не мой, — повторила Даални почти безразличным тоном, все еще сомневаясь.

— Как бы то ни было, он боится поднять на тебя глаза, хотя явно не прочь, — заметил Бенецет, ухмыльнувшись. — Оставь его им на съедение, если хочешь.

Девушке этого вовсе не хотелось, и Бенецет все отлично понимал. Он был уверен в том, что еще до окончания вечерни, если не раньше, Тутило будет предупрежден о грозящей ему опасности.

Направляясь обедать в покои аббата Радульфуса, субприор Герлуин, весьма польщенный приглашением на трапезу в обществе столь высоких особ, увидел перед собой посреди монастырского двора робкого просителя в лице потупившего взор брата Тутило, который испрашивал у него дозволения отлучиться из аббатства, дабы нанести визит к леди Донате в Лонгнер.