Прощения для себя! Разумеется, не для бедного парнишки, что спит сейчас в каменном карцере. Не видать ему прощения, если отдать его на волю Герлуина. Каждый гран смирения и каждая крупица вины, признанные сейчас Герлуином, грозой обрушатся на голову несчастного Тутило, тем более жестокой, дабы выставить Герлуина невинной жертвой обмана, человеком глубокой веры, которому не в чем упрекнуть себя.

— Постойте! — промолвил аббат Радульфус. — Судить еще рано. Обмануть себя ничуть не труднее, чем другого. Не стоит выдвигать обвинения, повинуясь порыву гнева. А кроме того, святая Уинифред еще не ответила Шрусбери.

«Вот именно, — подумал Кадфаэль. — Неизвестно еще, будет ли ее ответ нам лучше, чем ответ Рамсейской обители. А что, если именно здесь и сейчас она намерена раскрыть всю правду и сказать, что бывает в Шрусбери из чистого добросердечия и что в этом красивом ковчежце лежит на самом деле вовсе не она, а тело юноши, пошедшего на убийство, дабы добиться ее отправки в Шрусбери, который случайно погиб при обстоятельствах, дающих основания думать, что он исчез? То есть совершил преступление куда более тяжкое, нежели то, в каком обвиняют сейчас Тутило, содеянное им во благо Рамсейской обители? «. Со всем благоговением закапывая святую Уинифред в могилу, из которой ее извлекли, и запечатывая труп убийцы в приготовленном для нее гробу, Кадфаэль был уверен, да и сейчас не разуверился, в том, что исполняет ее волю, возвращая святую на ее желанное место успокоения. Отчего же не допустить того, что Тутило действовал точно так же?

Одного, взыскующего ее ответа, святая Уинифред уже прокляла. Теперь испытание предстояло другому. Счастье приора Роберта, что он шел к алтарю, ничего не ведая. Кадфаэль подумал, что уж ему-то, наверное, пришлось бы заплатить полной мерой за все его прегрешения.

И поделом!

Возможно, у приора Роберта и были кое-какие сомнения относительно своей добродетели, но подобную слабость, как сомнение, он позволял себе исключительно редко. Торжественной поступью он поднялся к алтарю, сложил руки и, закрыв глаза, коротко помолился. Затем, не открывая глаз, раскрыл евангелие и ткнул наугад своим длинным указательным пальцем. В продолжение паузы, последовавшей перед тем, как он открыл глаза и уставился в книгу, дабы узреть уготованную ему судьбу, он пребывал в некоем благостном страхе. Ибо кто же может ожидать, что рухнут устои дома?

Однако приор быстро восстановил свое на мгновение поколебленное душевное равновесие. Он гордо поднял свою красивую седую голову, и волна торжествующего румянца прокатилась по его длинной шее и залила щеки. Голосом, полным ликования и благостного страха, он произнес:

— Евангелие от Иоанна, глава пятнадцатая, стих шестнадцатый: «Не вы меня избрали, но я вас избрал».

По рядам монахов, затаивших дыхание в ожидании ответа и наблюдавших за всем происходящим, прокатился ропот, раздался тихий вздох, подобный порыву ветра или плеску набежавшей волны. А потом эта волна словно разбилась на брызги, раздробилась на шорохи и шепотки, когда монахи зашевелились, стали подталкивать друг друга локтями и с облегчением вздыхали с чувством, грозившим обернуться и смехом, и слезами радости. Аббат Радульфус на мгновение замешкался, но тут же властно поднял руку, дабы усмирить бурю в самом ее зачатке.

— Тихо! — промолвил он. — Уважайте святое место и принимайте любой ответ, как положено добродетельным людям. Отец приор, спускайтесь теперь к нам. Все необходимое вы уже сделали.

Приор Роберт был так потрясен, что даже споткнулся на ступеньках, но с достоинством аристократа быстро обрел равновесие и на выложенный каменной плиткой пол ступил уже полный своего обычного высокомерия.

Способно ли чувство благоговейного страха остаться в человеке надолго? Кадфаэль подумал, что, наверное, нет.