— Святой отец, посмотрите на алтарь! Страницы евангелия переворачиваются!

Дело в том, что приор Роберт, сходя с алтаря и все еще пребывая несколько не в себе, окруженный как будто клубящимся облаком славы, оставил евангелие открытым на том месте, где была начертана его победа. То было евангелие от Иоанна, почти в самом конце книги. Все взоры устремились теперь на алтарь, страницы книги и впрямь переворачивались, от конца к началу, то одна за одной, неторопливо, то сразу несколько страниц, — казалось, их листает чья-то невидимая рука. Одно евангелие сменялось другим: от Иоанна, от Луки, от Марка и дальше… Все присутствующие словно завороженные смотрели на происходящее, не задумываясь о том, каким образом порыв ветра от южного входа встревожил неподвижный воздух под сводами церкви и теперь вот одну за другой неторопливо листает страницы. Они поднимались, застывали на мгновение, после чего ложились в толстую стопку, ибо книга была уже долистана почти до самого начала.

Должно быть, это уже евангелие от Матфея. Движение страниц замедлилось: они поднимались, застывали на месте и тихо опускались направо. Наконец, приподнялась еще одна страница, но так и не перевернулась, — и все. Дуновение, листавшее книгу, иссякло.

Некоторое время никто не смел пошевелиться. Затем аббат Радульфус встал с колен и подошел к алтарю. У него не было сомнений в том, что весть, принесенная случайным порывом ветра, имеет некое сверхъестественное значение. Не прикасаясь к книге, аббат опустил глаза на раскрытые страницы.

— Пусть кто-нибудь подойдет, — сказал он. — Я хочу, чтобы были свидетели помимо меня.

Мгновение спустя приор Роберт был уже на ногах, ему не нужно было подниматься на ступеньки, чтобы видеть текст. Кадфаэль подошел к аббату с другого бока. Герлуин не двинулся с места, слишком удрученный своим поражением и не интересующийся дальнейшими чудесами. Зато граф Роберт с любопытством подошел поближе, стараясь заглянуть в раскрытую книгу. Левая страница была чуть приподнята, но так и не перевернулась, ибо дуновение иссякло. Правая же страница улеглась ровно, а ближе к корешку книги на ней лежали несколько белых лепестков и жесткий бутон цветка терновника, белый цветок в нем еще только проклюнулся.

— Я ничего не трогал, — сказал аббат. — Ибо ни я, да и никто другой из нас, сейчас не задавал вопроса. Знамение я расцениваю как милость. А в этом бутоне я усматриваю указующий перст, открывающий нам истину. Он указывает на стих двадцать первый, который гласит: «Предаст же брат брата на смерть».

Наступила благоговейная тишина. Приор Роберт протянул руку и осторожно потрогал пальцем белые лепестки и лежавший у корешка полураскрывшийся бутон цветка терновника.

— Отец аббат, дело в том, что вас не было тогда с нами в Гвитерине, в противном случае вы, несомненно, узнали бы это чудо. Когда благословенная святая соизволила явить себя нам в тамошней церкви, как раньше бывало в видениях, она появилась, усыпанная майскими цветами. Боярышнику сейчас цвести еще рано, но вместо него святая Уинифред шлет нам цветы терновника, вновь свидетельствуя о своей чистоте. Это прямой знак от святой Уинифред! Сим она лишний раз указывает нам, на что должно быть направлено наше служение.

Ропот и гомон прокатились среди наблюдавших монахов, братья осторожно приблизились к чуду. Кто-то даже как будто тихо зарыдал, но тут же подавил порыв чувств.

— Все это требует истолкования, — мрачно промолвил аббат Радульфус.