По задним рядам монахов прошло короткое движение, вытолкнувшее брата Жерома вперед извлекая его из столь необычного для него удаления от центра событий. Жером шел еле-еле, словно через силу, низко опустив голову и обхватив себя обеими руками, словно сильно озяб. Лицо его было серым и осунувшимся, глаза, когда он их поднял, выглядели воспаленными. Он казался совсем больным, каким-то съежившимся. Кадфаэль с сочувствием подумал, что придется ему еще заняться болезнями Жерома, хотя уж кому-кому, но не ему жаловаться на недостаток ухода.

Больше Кадфаэль ни о чем подумать не успел, покуда приор Роберт властным жестом направлял Жерома к алтарю, озадаченный и недовольный тем, сколь неохотно принимает на себя его помощник миссию, которая по его, приора, мнению должна оказать честь ее исполнителю.

— Ступай же, мы ждем. Открывай, помолясь.

Аббат Радульфус осторожно смел лепестки терновника со страницы и закрыл евангелие, после чего отступил на шаг в сторону, давая Жерому подняться по ступенькам.

Брат Жером наконец доплелся до подножия алтаря, затем остановился, скорее даже споткнулся, как лошадь на дороге, тяжело вздохнул и стал подниматься, однако вдруг закрыл лицо руками, рухнул на колени и с жалобным, сдавленным воплем разрыдался на каменных ступенях. Из-под его сгорбленных плеч и скрюченных рук донесся прерывистый вой, напоминающий вой собаки, которую выгнали на ночь из дома.

— Я не смею… не смею… Она убьет меня на месте… Не надо, я сам, сам признаюсь в своем страшном грехе! Это я пошел следом за вором, я подстерег его на обратном пути, а вышло, прости меня, господи, что я убил невинного человека!

— Святой отец, он совершенно болен. Позвольте я помогу ему.

— Помоги, — промолвил аббат. Лицо его было почти столь же бледным, как и у приора. — И я тоже. Жером! — сказал он жестко и властно. — Встань!

Теперь уже поздно пытаться замять дело и обсуждать его в приватном порядке, даже если бы этого захотел аббат, ибо признание сделано перед всей братией, и каждый из монахов, как сын этого дома, имел право принять участие в исправлении того, что еще можно было исправить. Братья стояли неподвижно, в молчаливом напряжении, не подходя ближе к алтарю. Впрочем, полукруг их почти сомкнулся в окружность.

Жером слышал слова аббата, и тон его речи несколько успокоил его. Властный приказ заставил его пошевелиться. Жером теперь уже снял с души камень, он поднял голову и встал на колени, рука брата Рена поддерживала его, не давая ему упасть снова. Показалось изможденное лицо Жерома, постепенно приобретавшее человеческое выражение.

— Святой отец, я повинуюсь. Я хочу признаться, покаяться. Я тяжко согрешил.

— Покаяние в признании есть начало мудрости, — изрек аббат. — Милость не даруется отпирающемуся. Расскажи, что ты совершил и как это случилось.

— Святой отец, — начал Жером, — когда стало известно, что мощи святой Уинифред погрузили на повозку с лесом для Рамсейской обители, когда уже не было сомнений в том, каким образом это было проделано, когда всем стало ясно, кто сделал это, я воспылал гневом к вору, осмелившемуся на такое святотатство и нанесшему жестокое оскорбление нашему дому. А в тот самый вечер, услышав о том, что его отпустили в Лонгнер, я побоялся, что он хочет, уйти от ответственности своим отсутствием, а то и вовсе сбежит, чувствуя, что возмездие вот-вот свершится. Я не мог вынести такого, чтобы он ушел просто так. Признаюсь, я горел ненавистью к нему! Но, святой отец, я вовсе не думал убивать его, когда один тихонько ушел из аббатства и отправился стеречь его на тропе, по которой, я знал, он будет возвращаться. Я не умышлял насилия. Я и сам толком не знал, что стану делать — обвинять, убеждать в том, что его ожидает геенна огненная, если он не признается в грехе и не заплатит за него причитающимся образом.