— Было время, когда я очиняла перья чуть ли не каждую неделю, — сказала леди Доната. — Извини, что мы пренебрегли своими обязанностями.

Она виновато улыбнулась, но Тутило вновь переключил свое внимание на инструмент.

— Я могу играть и ногтями, — сказал юноша.

Не мешкая и без всяких церемоний, он подошел к постели, сел на краешек, установил псалтерион у себя на коленях и уверенной рукой провел по струнам, извлекая из инструмента нежный, дрожащий звук.

— У тебя короткие ногти, — заметила леди Доната. — Ты порежешь кончики пальцев.

В ее голосе еще не стерлись краски, что придавало речи живую выразительность. Кадфаэль подумал, что так могла бы говорить мать, заботливо и снисходительно предупреждая неосторожное дитя о том, что оно вознамерилось совершить нечто, из-за чего ему может сделаться больно. Да нет, скорее не мать и даже не старшая сестра, но женщина, находящаяся в отношениях более близких, чем кровное родство, ибо такие отношения, свободные от бремени долга, равно как и прочих обязанностей, могут возникать мгновенно и оказаться необычайно тесными. Да и не было у леди Донаты времени обращать внимание на какие-либо условности. Впрочем, услышанное юношей не явилось прямым признанием, однако он бросил на женщину открытый, горящий взгляд, не столько удивленный, сколько настороженный. Руки юноши на мгновение застыли, он улыбнулся.

— На кончиках пальцев у меня мозоли, вот посмотрите! — Он вытянул руки и разогнул свои длинные пальцы. — До того как я поступил в Рамсейскую обитель, я целый год был арфистом у хозяина моего отца в маноре Бертон. А теперь позвольте я попробую сыграть! Правда, струны тут порваны, так что простите мне огрехи.

В голосе Тутило слышалось извинение, а также некоторое замешательство, словно проявившему о нем заботу человеку он вынужденно давал понять, что в этом не было никакой необходимости.

Юноша взял в руки настроечный ключ, лежавший в сундуке вместе с инструментом, и принялся подкручивать колки, подтягивая сделанные из кишок струны. Струны издавали тонкие звуки, напоминавшие жужжание насекомых, и покуда поглощенный своей работой Тутило сидел, склонив голову над инструментом, леди Доната, откинувшись на подушках, глядела на него из-под полуопущенных век тем более пристально, что юноша теперь не обращал на нее внимания. И все-таки этих двоих и впрямь связала какая-то необычайная близость, ибо когда Тутило за работой улыбался, мягко и нежно, то же самое делала и леди Доната, следя за тем, с каким удовольствием и сосредоточенностью тот возится с псалтерионом.

— Подождите немного, — попросил юноша. — Одна из порванных струн довольно длинная, я ее, пожалуй, натяну. Это лучше чем ничего, хотя звук тут будет слишком высоким.

Его руки были приучены к арфе, и юноша проворно и весьма умело заново укрепил и натянул порванную струну.

— Ну вот, готово! — Тутило пробежал пальцами по струнам, извлекая из инструмента нежные, дрожащие звуки. — С проволочными струнами звук был бы громче и сочнее, чем с кишочными, но и так, кажется, неплохо.

Тутило склонил голову над псалтерионом, затем резко, словно падающий на добычу сокол, склонился еще ниже и стал играть, перебирая струны своими проворными пальцами. Старая дека, казалось, вот-вот развалится на куски под напором звуков, она была настолько переполнена ими, что звукам, чтобы вырваться наружу, мало было вырезанного в виде розы отверстия в ее центре.

Чтобы лучше видеть обоих, Кадфаэль отодвинул свой стул чуть подальше от постели. А посмотреть ему было на что. Вне всяких сомнений, этот юноша необыкновенно одарен. Ощущалось даже нечто тревожное в чувствах, нахлынувших от его игры, словно долго молчавшая певчая птичка вновь обрела голос и осознала его силу.