Тед Джексон всегда оставался одиночкой. Ему было глубоко наплевать на то, что о нем думают другие. До сегодняшнего дня.

Должно быть, у Джона появились веские причины, коль он решил вызвать его с ранчо сюда, в Брисбен. Всякий раз, когда Теду приходилось приезжать в город, все оборачивалось против него. На пришельца глазели, о нем трепались, а теперь вот еще пустили слух, будто бы он укокошил собственных жену и ребенка. Его старательно выживают из страны, которая последние восемь лет была его родным домом. Ведь надо же такое придумать: чтобы он мог причинить зло женщине или ребенку. Его Лиззи...

Большинство друзей Теда отвернулись от него. Даже Джон, его личный адвокат, и то верил наполовину, что Джексон не виноват в смерти жены. Джон первым начал убеждать его продать все и уехать из Австралии.

Тед преодолел последний пролет лестницы и перешагнул порог приемной Джона. Он прошел мимо секретарши, которая в это время тщательно причесывала волнистые пряди своих белых, как лен, волос. Этакая барбиподобная роскошная красотка!

При виде проходящего мимо нее Теда она выронила расческу, в мгновение ока вскочила и судорожно замахала руками. В ее округлившихся глазах мелькнула тревога.

— Постойте! Мистер Джексон! Входить нельзя! — закричала она, когда Тед был готов уже открыть дверь в кабинет Джона.

Он резко повернулся, и секретарша едва не налетела на него. Она взмахнула перед его носом накрашенными ноготками. Его прищуренный взгляд встретился с ее по-детски перепуганными ярко-карими глазами, и секретарша отшатнулась, а Тед ухмыльнулся:

— Ты хочешь остановить меня, дорогая? — Окажись он чудовищной десятиметровой змеей, готовой броситься на нее, и то бедная девушка, похоже, была бы менее ошеломлена. Однако выражение лица Теда постепенно смягчилось. — Возвращайся на место, голубушка, и займись своими непосредственными делами. — Он открыл дверь.

Роскошный кабинет Джона был словно дамбой огражден от внешнего мира, в нем царили тишина и прохлада. Стоял январь, но солнце за окном жгло нещадно. Зато здесь, в этом великолепном оазисе, потоки ледяного воздуха овевали и посетителей, и бархатистые ковры, и стены, обшитые дорогим красным деревом.

Джон был одним из богатейших людей в Квинсленде. В отличие от Теда Джон начинал на пустом месте. У него не было ничего, кроме алчности и тщеславия — двух самых могущественных сил в мире, размышлял Тед. Джон вырос на ранчо, он был сыном объездчика лошадей и пастушки. Шести лет от роду Джон мог выследить ящерицу в расщелинах скал получше любого аборигена. Когда ему стукнуло десять, ранчо продали американским инвесторам, и семья Джона была обречена закончить дни в нищете на улицах Брисбена. Но Джон добился в жизни немалого.

На одной из стен красовались карты Квинсленда и Северной Территории, на которых он отмечал приобретенные владения. Принадлежащие ему пастбища насчитывали в общей сложности миллионы акров. Он распоряжался рудой, солью, гипсом, скотом и шерстью. «Скажи, что у тебя есть, и я это приобрету» — таков был его девиз. Лучший юрист в Квинсленде, Джон, несмотря на весь приобретенный лоск аристократа, оставался в глубине души уличным гангстером. Он стал одним из первых друзей Джексона, когда тот появился в Австралии.

Внимание Теда приковали эти карты на стене, а не вид за окном, который был великолепен: раскинувшийся внизу Брисбен, знаменитый Сторибридж, соединяющий берега извилистой реки, пришвартованные яхты и оживленное движение по реке... Тед отметил про себя, что владения Джона увеличились за последнее время, и это больно резануло его.

В пепельнице дымилась вечная сигара Джона. Сам он сидел с телефонной трубкой в руках и давал кому-то краткие указания.