— И что же мирные торговцы везли в своих фургонах под охраной мага аж шестой ступени, пусть и калеки? — спросил я, уже догадываясь, каким будет ответ.

— Рабынь — прошептал он.

Отвечать я ничего не стал, просто отсеча ему голову и прижгя рану электричеством, которого из-за ненависти к ублюдку собралось в руке пожалуй слишком много, а потом и правда отрубил и целую руку, как якобы обещал. Убийца, работорговец, мразь… Был. А теперь его нет и даже дышать стало как будто легче.

Прикончив нашего с тремя бывшими ополченцами общего кровника я встал и повернулся к ним. Эфрим, Арэл и Керп же неожиданно для меня взяли и бухнулись на колени, склонившись и коснувшись лбами земли, заставив меня впасть в некую прострацию и только через пару секунд спросить:

— Вы какого %₽=*@ тут устроили?

— Мы просим принять нашу клятву верности, принц Ромул — не поднимая головы ответил бывший полусотник, заставив меня закатить глаза.

— Во-перрвых встать, млять! — ответил я, а дождавшись выполнения команды продолжил — Я уже говоррил прро поклоны, ничего не поменялось. Во-вторых я не принц, а сын бастаррда и бастаррдки, такой же человек, как и вы. Не больше, но и не меньше. А в трретьих если охота в чём-то поклясться, клянитесь, что забудете всё что сейчас услышали, не вспомните даже на смерртном одрре и наконец-то перрестанете гнуть свои спины по любому поводу.

— Клянусь Небом, своей жизнью и честью забыть всё что слышал, не вспомнить даже на смертном одре и не гнуть больше спину — с подозрительной готовностью и странно одухотворённым лицом проговорил Эфрим, приложив правую руку к сердцу. За ним ровно тоже самое повторили двое оставшихся ополченцев. Тоже, чтоб их, с одухотворёнными мордами. Выглядели они сейчас как коты, дорвавшиеся до стратегических запасов сметаны.

— Эх, ладно — махнул я рукой на этих блаженных — Берите второго урода, тела, трофеи и пойдём рабынь освобождать. И так задержались.

Возражений не последовало, только Кэрп по пути к земельнику плюнул на труп своего врага, а Эфрим, начав увязывать в узел одежду мертвеца, коротко посетовал:

— Жаль легко сдох.

— Ты не прредставляешь как много раз в моём воображении все они коррчились в страшных муках — задумчиво проговорил я. После смерти двуногой мрази на меня накатила эйфория, странное чувство свободы и какой-то правильности что ли — Я прредставлял, что снимаю с них кожу и натираю солью. Убиваю их детей на их глазах и заставляю жррать их плоть. Выррываю их печени и пожирраю сам, заставляя наблюдать. Перреррезаю все сухожилья и оставляю на муравейниках, смотря, как их медленно, по малому кусочку, разррывают мурравьи… Десятки, сотни разных казней были в моей голове. Но они не стоят того. Ни он, ни кто-либо из его подельников, ни даже жена моего деда. Ни один лесной зверрь не мучает добычу ради своего удовольствия, прежде чем убить и у меня нет причин падать ниже животного. Я отрезал его голову, он умерр и больше не сделает никому зла, а этот мирр стал немножко лучше.