Ришелье сделал неопределенный жест, ожидая, чтобы монах высказал свою мысль до конца.

— Как могло случиться, Ришелье, — медленно заговорил отец Жозеф, — что вы до сих пор не предприняли никаких шагов, дабы войти в круг приближенных королевы-матери?

Молодой епископ вздрогнул еще раз. Монах сказал — «королева-мать», как если бы короля уже не существовало. Быстро овладев собой, он возразил не без горечи:

— Разумеется, я об этом думал! Но я слишком незначительная персона, чтобы на меня могла обратить внимание королева! Ведь я еще так молод! Подумайте, мне всего двадцать пять лет!

Он сознательно прибавил себе два года, и на губах монаха появилась лукавая улыбка. Епископ же продолжал, яростно передернув плечами:

— Как будто только у старцев могут явиться мысли о величии… как будто молодость лишена честолюбивых устремлений!

Внезапно успокоившись, он промолвил устало:

— Кончини? Да, с его помощью можно было бы приблизиться к королеве. Но для этого надо и ему оказать какую-нибудь значительную услугу… однако до сих пор случай мне не представился.

— Скажите, — безмятежно осведомился монах, — какое положение хотелось бы вам занять при королеве? О чем вы мечтаете в данную минуту?

Глаза Ришелье вспыхнули.

— О! — воскликнул он пылко. — Если бы я стал духовником королевы! Все остальное пришло бы само собой!

Отец Жозеф склонился к нему, пристально глядя в лицо.

— Ришелье, — произнес он убежденно, — я дам вам то, к чему вы стремитесь. Вы будете духовником королевы.

Ришелье долго смотрел на монаха, не говоря ни слова. Наконец, решившись, он спросил в упор:

— Что я должен делать?

Глава 23

КАРДИНАЛ РИШЕЛЬЕ ОКАЗЫВАЕТ УСЛУГУ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВУ КОРОЛЕВЕ

На следующее утро, около половины одиннадцатого, монсеньор епископ Люсонский явился с визитом в дом Кончини на улицу Сент-Оноре.

Ему сообщили, что сеньор только что отбыл в Лувр. Епископ опечалился, объяснив, что пришел по делу, не терпящему отлагательства, — и попросил позволения предстать перед мадам.

Ришелье не принадлежал к числу друзей фаворита, однако при дворе они встречались. Молодой прелат в надежде обрести могущественного покровителя, который помог бы ему преодолеть первые, самые тяжкие ступени придворной карьеры, уже давно присматривался к Кончини и к Леоноре Галигаи.

Он понял, что Кончини быть подобным покровителем не может, ибо не обладает достаточным влиянием. Вместе с тем он обнаружил — и это делало честь его проницательности, — что в семействе первую скрипку играет Леонора и что именно ее надлежит обхаживать, поскольку она была силой ведущей и направляющей, а Кончини всего лишь исполнителем ее замыслов.

Итак, к Кончини можно было бы отнестись с пренебрежением — однако этой ошибки начинающий честолюбец не совершил. Либо в силу природной осторожности, либо повинуясь некоему предчувствию, он старался не делать и не говорить ничего такого, что могло бы быть истолковано как проявление враждебности по отношению к любимцам королевы.

Это была довольно трудная и даже опасная задача.

Ибо двор напоминал минное поле, где неверный шаг приводил к взрыву, — и это стоило если не жизни, то карьеры. Здесь постоянно плелись самые разнообразные интриги — порой необычайно вздорные, но от этого не менее запутанные. В них нельзя было не увязнуть, поскольку в этом хитросплетении интересов различные замыслы то приходили в столкновение друг с другом, то временно соединялись, чтобы затем вновь разойтись, порой исчезали бесследно, но возрождались вновь и вновь, подобно легендарной птице-феникс.