За чтением Леонора размышляла. Что все это могло значить? Как попал в руки епископу этот листок? И отчего передан был ей, а не кому-нибудь другому? В бескорыстие она не верила. Какую цену заломит за сведения такой важности этот молодой человек, в котором она угадывала опасного противника? Все эти вопросы ей предстояло выяснить.

— В самом деле, — произнесла она холодно, — указания отличаются точностью. Могу ли я узнать, откуда у вас эта бумага?

— О, мадам, — небрежно отмахнулся Ришелье, — какое это имеет значение? Указания надежны и верны… я передаю их вам. Разве не это самое главное?

— Пусть будет так! Но знаете, о чем я подумала? Ведь сокровище нам не принадлежит… по какому же праву можем мы его взять? В какой-то мере это похоже… на кражу.

Говоря эти слова, она пристально смотрела на него.

— Мадам, — промолвил епископ с величественным достоинством, — я мог бы сказать вам, что служитель Церкви никогда не благословил бы вас на дурное дело. Но я скажу иначе: будучи дворянином, я не способен на низость. Это сокровище, мадам, принадлежит теперь королю, поскольку вот уже двадцать лет находится на королевской земле. Принцесса Фауста умерла… или исчезла, что почти одно и то же. Впрочем, она так баснословно богата, что вряд ли и вспомнит об этих оставленных ею миллионах. Тот, кому она завещала их, также исчез… Был ли ее сын похищен или убит, значения не имеет, ибо его больше нет. Следовательно, это золото по праву переходит в собственность короля. И сам я, как человек, открывший точное местонахождение клада, имел бы право претендовать на часть, положенную мне по закону.

Помолчав, он добавил с великолепным пренебрежением:

— Полагаю, вы не заподозрите меня в том, что я пришел к вам в надежде поживиться. Тот, кто носит имя Ришелье, не торгует своими дарами.

Леонора мягко кивнула в знак согласия.

— У меня и в мыслях не было оскорбить вас подобным предположением, — сказала она. — Это означало бы бросить тень на ваше великодушие. Однако, сударь, вы сами объяснили мне, что миллионы эти отныне по праву принадлежат королю. Почему же тогда вы не передали документ с указаниями господину де Рони, который вечно рыщет в поисках денег для королевской казны?

Ришелье, в свою очередь пристально взглянув ей в лицо, промолвил тихим, но твердым голосом:

— Миллионы некоторым образом принадлежат и мне, мадам. Я мог бы разорвать эту бумагу, и они не достались бы никому. Король есть король… добавлю даже, что это великий король. Ради него я готов пожертвовать последней каплей крови. Ему принадлежит все — силы мои, состояние, тот невеликий разум, коим одарило меня небо. Это мой долг верноподданного. Подчеркиваю: мой долг, мадам.

Он сделал паузу, и голос его приобрел жесткость, а на лице появилось суровое выражение.

— Но наш великий король одновременно еще и супруг. И истина, мадам, вынуждает меня сказать, что это очень дурной супруг. Вам это известно лучше, чем кому бы то ни было, мадам, поскольку вы, будучи наперсницей и подругой нашей несчастной королевы, — здесь в голосе его зазвучали умиление и нежность, — неоднократно были свидетельницей бесчисленных и незаслуженных унижений, коим ее подвергли… Убежден, что сердце ваше разрывается от жалости и муки при виде страданий нашей святейшей повелительницы. Разве не позор, мадам, что в этой стране королева, которая должна быть объектом величайшего почитания, пребывает в постоянном небрежении, тогда как любовницы короля купаются в роскоши и горстями разбрасывают золото? Скажите, мадам, разве не мерзость, что королеву фактически отстранили от всех государственных дел, тогда как любовницы короля дерзко отдают распоряжения министрам?

Ришелье на мгновение умолк, словно задохнувшись от негодования, а затем продолжил печальным тоном:

— Я с трудом переношу это мучительное зрелище.