Свеча вспыхнула и тут же погасла. Я стенкой поставила ладонь вокруг фитиля, чтобы защитить его от сквозняка, и снова поднесла лучину. Огонек на мгновение загорелся и потух. Словно ледяная рука сжала мне сердце. Я очень осторожно вынула свечу из подсвечника, унесла от окна и поставила на дубовый сундук в изголовье кровати. От горящей щепки по комнате плясали странные тени.

Здесь определенно не было никакого сквозняка. Но разрисованная свеча не загоралась. Я проверила фитиль и попыталась еще раз, еще и еще, а во мне все ярче разгорался дикий страх. Фитиль был чист, щепка рядом с ним горела ровно. Но стоило мне отвести руку, как огонек вспыхивал и умирал. Я сказала себе, что все это глупости, что я просто поддаюсь нелепой панике. Я глубоко вздохнула и попыталась снова. Я еще долго сидела там, без конца пробовала зажечь свечу, пока у меня не задрожали руки и не начало темнеть в глазах. Снаружи стояла темнота. Луна была скрыта тучами. А я не могла заставить свечу загореться. Этой ночью ее свет никому не осветит путь.

Я дрожа сидела на постели, накинув на плечи одеяло, но не спала, совсем не спала всю ночь. Джонни просыпался дважды, я с радостью кормила и обнимала его. Но этой ночью, прямо сейчас, мне нужен был мой Дар, а он не желал приходить. Я даже не могла слышать, как тот ребенок кричит в темноте. Вместо этого мысленно кричала я сама: «Где ты? Покажи мне! Отзовись!» Но я ждала напрасно, сидела, пока небо на востоке не посветлело.

Я сказала сонной няне, что собираюсь уйти на целый день и забираю Джонни с собой. Я наказала ей объяснять всем, кто спросит, что я взяла сопровождающих и отправилась в гости, и что я вернусь скоро и успею попрощаться с дядей Лайамом. Я не собиралась сидеть сегодня дома. У меня было дело.

***

Я успела довести до совершенства метод переноски Джонни, и теперь устроила его за спиной, обернутого в длинный кусок ткани, концы которого шли у меня крест накрест по плечам и завязывались на талии. Ему нравилось так кататься. Он чувствовал близость моего тела, видел камни вокруг, небо, березы, дубы, вязы и орешник. Он вырастет, — думала я, идя тропой, которую однажды показал мне дядя Конор, — но эти виды останутся глубоко в его памяти, и он, как все дети Семиводья, с трудом будет переносить разлуку с лесом.

Я шла быстро. Если Дар не приходит ко мне теперь, когда он больше всего нужен, я должна найти другой способ добыть необходимую информацию. Теперь, когда мамы не стало, лишь один человек мог мне помочь, не осуждая, не пытаясь поучать и наставлять меня.

Начал накрапывать дождик, но дубы защищали нас. А пока мы добрались до крутых уступов у отмели седьмого ручья, там, где он стекал наконец с крутого склона холма и становился ленивым и спокойным, готовясь к встрече с озером, тучи разошлись и сквозь них пробился слабый солнечный луч. Фиакка следовал за нами, то чуть обгоняя, то слегка отставая, наблюдая за дорогой. Преодолевая такое расстояние с такой скоростью, да еще и с Джонни на руках, замерзнуть я не могла. Мне все чаще приходилось останавливаться и переводить дыхание. Наверное, слишком частые визиты Дара так подорвали мои силы… хотя, возможно, я просто не так уж хорошо восстановилась после родов, как считала. «Крепись, Лиадан. Ты должна быть сильной». Наконец я прошла мимо растущих группками рябин, снова красных от осеннего урожая, и вошла в заросли ив. Прямо передо мной лежал тайный источник, маленькое круглое озерцо, окруженное гладкими камнями. Место, где царит тишина. Я развязала узел и сняла со спины сына. Он уснул, и я аккуратно положила его в заросли папоротника. Он даже не шелохнулся. Фиакка устроился на ветке неподалеку.