Ранним утром, когда солнце только взошло из–за гряды холмов, штормовым громом раздались залпы абиссинских пушек. Артиллерия паладинов принялась рьяно разносить позиции артдивизиона итальянцев, при этом, что удивительно, не кинув в сторону окопов пехоты ни единого снаряда. Затем, с обрамляющей реку возвышенности, поползла вниз на позиции итальянской пехоты широкая полоса сизого смрадного дыма. За полосой дыма появились стройные ряды императорской гвардии в парадных мундирах. Солдаты старались держать линию и маршировали под барабанный бой. Начищенные до блеска штыки грозно сверкали в лучах восходящего солнца.

Однако итальянцев напугали не ровные ряды императорской гвардии, и не зловеще сверкающие штыки, а страшные нечеловеческие морды абиссинской пехоты — солдаты маршировали в противогазах. И особенно напрягало фашистов, что у итальянских оккупационных войск свои противогазы остались на тыловых складах, ведь боезапас химических снарядов так и не был отправлен на передний край фронта, а у черномазых аборигенов боевых газов не должно бы быть в принципе. Хотя офицерам, разглядывающим через окуляры биноклей страшные абиссинские морды в старых немецких противогазах, пришла логичная мысль, что Гитлер мог не одни только пулемёты и винтовки поставить Хайле Селассие. Подобные же думки появились и у рядовых фашистов, уж больно смело вышагивали вражьи гвардейцы, совершенно не опасаясь поджидающих вдоль берега реки пулемётных гнёзд.

Запашок у гонимого лёгким ветерком дыма был отвратный, но никто не собирался особо принюхиваться — солдаты зажимали платками носы и, выпрыгивая из окопов, бежали к ленте реки. На узком временном мосту возникла давка, ибо на этом берегу не было желающих узнать, что же за тип отравляющего газа применили аборигены.

Внезапно с ужасным грохотом налетела эскадрилья автожиров, и очередями пороховых ракет перемолола настил моста, вместе с копошащейся на досках живностью превратив всё в древесно–мясной фарш.

Элитные фашистские части разом превратились в дикое испуганное стадо, никто и не думал отстреливаться от налетевших смертоносных стрекоз или неумолимо накатывающего парадного строя имперских гвардейцев — все старались побыстрее убежать от наползающего смрадного сизого дыма. Танкетки, машины, пушки, пулемёты — остались валяться на страшном берегу, а фашисты, толкаясь и визжа, лавиной перепуганных чёрных тараканов устремились вплавь к спасительному другому берегу.

И вся эта картина панического бегства элитных фашистских частей снималась на киноплёнку с дирижабля, зависшего над местом позора итальянской армии. А с холмов наблюдали за разгромом войска оккупантов иностранные журналисты. Их роль — засвидетельствовать на заседании Лиги Наций, что абиссинцы ничего особо жуткого, кроме сухих лепёшек коровьего помёта, в топку паро–дымовых котлов не подбрасывали. Правда, оставался неразгаданным остальной ингредиент дымовой завесы, не позволяющий ей рассеиваться и подниматься вверх, но секретом этого гравитационного фокуса Сын Ведьмы, напряжённо следящий за полем боя, делиться не собирался.

Командующий группой центральных войск в Эритрее маршал Пьетро Бадольо, после позора с психической атакой аборигенов и отставкой де Боно, взял под свою руку ещё и весь Северный фронт. Однако маршал посчитал необходимым тут же срочно вылететь в Италию и обсудить с Муссолини сложившееся катастрофическое положение на африканском фронте…

— Синьор премьер–министр, прошу вас рассмотреть возможность немедленного прекращения военной компании в Абиссинии, — склонив голову, почти потребовал от Муссолини командующий африканским контингентом.