— А как богу молитесь? — сиплым голосом изрек он, подозрительно впиваясь в нас щелками своих узких, заплывших от пьянства глаз.

— По Ермилу-ножичку, по Фомушке-Фоме да по отвертке-куме! — быстро ответил бесстрашный сыщик.

— А-а… — довольным тоном протянул негодяй. — Много охулили?

— Кисет с табаком да кошель с пятаком.

Путилин быстро спустился в подвал, я — за ним. Когда мы вошли внутрь этого диковинного логовища, я невольно попятился назад — таким отвратительным зловонием ударило в лицо. Несмотря на то что тут было очень много народу, холод стоял в помещении страшный. Ледяные сосульки висели на грязных окнах, иней искрился по углам этого воровского притона.

Только бесконечно меткий и злой юмор воров и мошенников мог придумать для этой страшной дыры такое название — Хрустальный дворец! В первой конуре виднелось нечто вроде стойки с какой-то омерзительной снедью. Во второй комнате, очень большой, занимающей все пространство подвального помещения, разворачивалась целая эпическая комедия из жизни преступного Петербурга. Столов и стульев не было почти ни одного. Посередине возвышалась бочка, опрокинутая вверх дном. Около нее стоял седой старик в продранной лисьей шубе, с лицом типичного скопца. Вокруг него, полукругом, теснилась толпа столичной сволочи, то и дело разражавшаяся громовым пьяным хохотом.

— Кто еще найдет, что продать? Принимаю все, кроме девичьего целомудрия как вещи, ровно ничего не стоящей… для меня по крайней мере, почтенные дамы и кавалеры! — высоким, пискляво бабьим голосом выкликал скопец — скупщик краденого.

— Ха-ха-ха! Ах, шут тебя дери! — заливалась сиплыми голосами воровская братия Хрустального дворца.

— А штаны примешь? — спросил кто-то.

— А в чем же ты к столбу пойдешь, миленький, когда кнутом стегать тебя будут? Что же ты тогда спустишь?

Новый взрыв хохота прокатился по подвалу. Но были и такие, которые с хмурыми лицами подходили и бросали на дно перевернутой бочки серебряные, золотые и иные ценные вещи. Высохшая рука страшного скопца быстро, цепко, с какой-то особой жадностью хватала вещи.

— Две канарейки, миленький…

— Обалдел, знать, старый мерин? — злобно сверкал глазами продающий. — За такую вещь — и две канарейки?

— Как хочешь… — апатично отвечал скопец.

Я не спускал глаз с лица моего друга. Я видел, что он словно кого-то высматривает. Вдруг еле заметная усмешка тронула уголки его губ. Я проследил за его взглядом и увидел высокого парня в кожаной куртке и барашковой шапке. «Где я видел этого молодчика? Что-то в нем знакомое…» — мелькнуло у меня в голове.

— А вы чего же стоите, миленькие? — вдруг повернулся к нам отвратительный старик-скопец. — Имеете что обменять на фальшивые государственные деньги, ибо настоящие-то фабрикуете только вы?

Присутствующие сразу же обратили на нас внимание. Не скажу, что я почувствовал себя особенно хорошо. Я знал, что, если разглядят нашу маскировку, нам несдобровать или, в лучшем случае, придется выдержать жаркую схватку.

— Ну ты, сударь-батюшка, Христос из Кипарисового сада, нас не учи, какие у нас деньги. У нас-то деньги кровью достаются, не то что у тебя, обкарналого жеребца!

Глазки скопца засверкали бешенством, но зато эта фраза имела успех среди «отверженных».

— Ловко ты его! Молодчага! Так его, старого пса!

Путилин швырнул на дно бочки серебряные часы.

— Не возьму! — резко взвизгнул скопец.

— А… а ежели я в таком случае сумочку твою да на шарап пущу? Ась?

— О-го-го-го! — загрохотал подвал — Хрустальный дворец.