Секунду ксендз-исповедник стоял пораженный, словно оглушенный… Потом он вздрогнул и резко крикнул:

— Стойте, граф! Я вас предупреждаю, что сегодня же сообщу об этом вашему отцу. Посмотрим, как он отнесется к вашему ренегатству.

— Вы сообщите? Но разве духовник имеет право рассказывать кому бы то ни было о том, что ему сообщил на исповеди прихожанин?

— Ради спасения погибающей души… для торжества церкви… — залепетал ксендз-иезуит.

Молодой граф рассмеялся:

— Ну разве я был не прав, когда только что сказал, что у вас цель оправдывает средства? Вы готовы стать клятвопреступником, дабы выслужиться перед вашим орденом, а заодно… и перед знатным, богатым магнатом. Salve te, padre!

— Погодите… стойте! — исступленно схватил графа за руку верный прислужник католической церкви. — Я заклинаю вас именем Господа Бога нашего отказаться от своего безумного решения!

— Нет! — коротко и решительно ответил Ржевусский.

— Но вы об одном забыли, ведь наш милосердный Бог иногда очень сурово карает вероотступников. Знаете ли вы это, безумец? — пронесся по исповедальне угрожающий шепот ксендза-фанатика.

Глаза его зловеще сверкали. За этим безумным блеском, за этим почти змеиным шипением таилась молчаливая угроза.

— А-а… — отшатнулся от священника молодой граф. — Я вас понимаю, святой отец: вы угрожаете мне местью не Бога, но его служителей? Что ж, и этого я не боюсь… Работайте, старайтесь, но не забывайте, что теперь иное время — не Средние века, что ужасы, творившиеся святой инквизицией, отошли в область мрачных, отвратительных преданий. Прощайте!..

«Спасите графа!»

Перед Путилиным в его служебном кабинете сидел посетитель с дорожной сумкой через плечо. Это был красивый моложавый старик с манерами старого барина былых годов.

— Сколько же прошло уже дней со времени исчезновения молодого графа, господин Ракитин? — спросил посетителя Путилин.

— Около недели.

— А почему вы полагаете, что он исчез?

— Потому что никогда еще не бывало, чтобы он так долго не появлялся у нас в доме. Последнее время, когда он попросил руки моей единственной дочери и сделался ее женихом, он приезжал к нам каждый день.

— Скажите, пожалуйста, господин Ракитин, вы не узнавали о молодом человеке в замке графа Ржевусского, его отца?

— Нет, господин Путилин. Прошло вот уже несколько месяцев с тех пор, как мы прекратили знакомство домами.

— Для пользы дела мне необходимо знать причину этого разрыва.

— О, это не составляет никакой тайны… Причиной окончательного разрыва послужил резкий спор о России и «Крулевстве Польскием». Граф Сигизмунд Ржевусский, гордый, даже надменный магнат, высказал такую непримиримую ненависть ко всему русскому, что я не мог сдержаться и взорвался. Мы расстались врагами.

— Предполагаемый брак его сына с вашей дочерью, конечно, не мог вызвать сочувствия и согласия у старого графа?

— Безусловно. Я говорил об этом Болеславу, на что он ответил, что личное счастье ему дороже вздорных прихотей его отца.

— Не знаете ли вы, состоялось ли у него все-таки объяснение по этому поводу с отцом?

— Не знаю. До самого прощания при последнем нашем свидании он ничего об этом не говорил.

— Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь о своей последней встрече с молодым графом?

— Он приехал к нам к обеду.