Взволнованный граф подошел к начальнику петербургской сыскной полиции.

— Простите меня великодушно, ваше превосходительство. Вы, как умный человек, поймете те чувства, которые меня обуревали. Я категорически против этого брака. Кто может осудить меня за это? Разве не каждый отец относится любовно-ревниво к своему ребенку?

— Простите, граф, теперь нам некогда говорить об этом. Надо спасать вашего сына.

— Да-да! — рванулся польский магнат к своему необычному гостю и нечаянному спасителю. — Теперь я вас умоляю: спасите Болеслава! Я весь к вашим услугам. Не соблаговолите ли вы, милостивый государь, переехать из гостиницы в мой замок? Распоряжайтесь, генерал, как вам будет угодно.

— Благодарю вас, но как раз этого нам делать и не надо. Раз вам угодно, чтобы я спас вашего сына — если еще не поздно, — я попрошу вас держать мой приезд в Варшаву в полной тайне. Я буду являться к вам, когда мне потребуется. Наш пароль — «Pro Christo morior» — «умираю за Христа».

Путилин, сопровождаемый графом, направился к двери. В ту секунду, когда он взялся за дверную ручку, послышался голос:

— Libertas, serenissime?

— Amen! — ответил граф. — Аминь!

Быстрее молнии Путилин прикрыл рукой свой орден и, когда отворилась дверь и на ее пороге показалась фигура упитанного патера-ксендза, громко по-польски обратился к магнату:

— Имею высокое счастье откланяться вашему ясновельможному сиятельству…

Тайный трибунал святых отцов. Смертельный приговор

Мрачная сырая комната с низким сводчатым потолком тонула в полумраке. Эта тьма хорошо скрывала очертания каких-то странных, непонятных предметов: высокой лестницы, жерновов, жаровен, колодок. Чем-то бесконечно унылым, страшным веяло от обстановки этого помещения. Колеблющийся свет толстых свечей, вставленных в высокие подсвечники-канделябры, бросал багровые блики на каменные стены, на сводчатый потолок, с которого порой срывались капли воды и падали со стуком на каменные плиты пола.

За длинным столом, на котором и стояли канделябры со свечами, сидели семь человек в обычных сутанах. Все они были разного возраста, разного телосложения и роста, но всех их объединяло нечто характерное для членов одного из самых закрытых орденов католической церкви, иезуитов, — выражение на лицах.

— Итак, — начал сидевший в центре стола высокий худощавый человек в фиолетовой сутане с резко очерченным лицом, к которому остальные относились с особенным почтением, — сегодня нам предстоит, святые отцы, вынести окончательный приговор по делу молодого безумца. Вы, конечно, все осведомлены о причине нашего собрания в этом печальном, но необходимом для пользы святой церкви месте? Вам известно из тайного донесения, сделанного устно достопочтенным духовником графов Ржевусских о преступлении молодого графа? Да? Хорошо. Теперь, стало быть, мы можем перейти к совещанию. Я ставлю два вопроса: виновен ли этот помешанный в преступлении ad ferendam, то есть в таком, которое он собирается совершить, и если виновен, то к какому наказанию он за это должен быть приговорен? Ваши аргументы, святые отцы?

— Виновен!.. Виновен!.. Виновен!.. — послышались голоса.

— Более мотивированно! — отдал приказ его эминенция.

— Переход в лоно проклятой православной церкви… Поношение святой католической, издевательства и насмешки над нами, скромными ее служителями. Это — maxima culpa , это — измена Христу.

— И, взвесив все это, какое наказание вы предлагаете?.