Среди еврейских пассажиров в этом вагоне третьего класса находились и трое русских — женщина, мужчина и девочка лет шести-семи. Женщина средних лет, понурого вида, одетая чисто, но бедно, сидела на одной лавке, по-видимому, полностью погрузившись в свои тоскливые думы; мужчина — высокий человек в черной шинели и фетровой шляпе с широкими полями — на другой. Девочка, прелестный ребенок с вьющимися белокурыми волосами, все время вертелась около женщины, лепеча тоненьким нежным голоском:

— Мама, мы скоро приедем?

— Скоро, скоро, детка, — отрываясь от дум, отвечала мать, с невыразимой нежностью поглядывая на девочку.

— А мы поедем на лошадке? — не унималась малышка.

— Да-да… — рассеянно отвечала ей женщина.

Прошел кондуктор.

— Сейчас Минск. Ваши билеты! — громко провозгласил он.

Теперь в вагоне началось то суетливое движение, которое всегда возникает при приближении поезда к крупной станции. Одна лишь женщина оставалась спокойно-равнодушной, не трогаясь с места и глядя тоскливым взором в окно. Укладываться ей, очевидно, было не нужно, поскольку при ней не было никаких вещей.

Поезд подошел к станции. Почти в ту же секунду испуганный женский крик прорезал гул суматохи:

— Женя! Женечка, где же ты?

Некоторые из пассажиров остановились. Слишком уж большая тревога прозвенела в надтреснутом голосе женщины. Несчастная мать в панике металась по вагону, не переставая кричать одно и то же:

— Женя, дитя мое, где ты? Господи…

Лицо ее было искажено безумным страхом, ужасом. Она, расталкивая всех как безумная, бросалась в разные стороны, заглядывала под лавки, выбегала на площадку, и ее крик становился все более и более отчаянно-испуганным.

— Что такое? Что случилось? — слышались возгласы пассажиров. — Кого ищет эта женщина?

— А кто ее знает… — недовольно бурчали некоторые, не имевшие возможности из-за возникших давки и суматохи выбраться из вагона.

А женщина уже выбежала на платформу, которую тотчас огласила своими безумными воплями:

— Спасите! Помогите! У меня пропала дочь!

Она, точно тигрица, заступила дорогу выходящим, простирая руки к вагону. К месту происшествия стали сбегаться досужая публика и пассажиры. Вскоре огромная толпа образовала тесный круг, в центре которого стояла несчастная, ломая в отчаянии руки, с побелевшим, перекошенным страшной мукой лицом. Толпа глухо шумела и волновалась.

— Что? Что такое?

— Да вот у женщины что-то украли… Вещи какие-то.

— Неправда, не вещи, а дочь у нее пропала.

— С поезда упала.

Нестройный гул толпы все усиливался.

— Господа, позвольте, позвольте… дайте пройти! — раздался громкий голос жандарма.

Появилось в полном составе все железнодорожное начальство станции. Страшное, протяжное женское рыдание, переходящее в истерику, оглашало перрон.

— Ай-ай-ай… Ох-ох-ох!.. Дочка моя… Женечка!..

— Сударыня, ради бога, успокойтесь! — говорил женщине тучный жандарм.