Он также никогда не рассказывал Кейт об одиннадцати месяцах, проведенных в лагере нацистов.

– Это совсем неинтересно, – говорил он. – Единственное, что меня добивало, это сознание, что я вдали от тебя.

Он был крайне недоволен хирургией, которая мешала ему заниматься любовью с Кейт. Как всякий человек с горячей кровью, он хотел наверстать упущенное.

Но было еще нечто более глубинное в перемене, произошедшей с ним. Словно заглянув в лицо смерти, Джо понял, что он – не бессмертен, что существуют в мире темные силы, которые могут быть сильнее его воли. Он должен мудро пользоваться временем, отведенным им свыше, потому что оно не было безграничным, как он полагал раньше.

Когда он смог наконец заниматься с Кейт любовью, она почувствовала, что он нуждается в ней больше, чем прежде. Разлука с ней оказалась раной не менее тяжелой, чем те, от которых он страдал сейчас.

Была какая-то иная близость в его ласках, не менее упоительная, чем во время их медового месяца, – но другая. Если раньше у Кейт перехватывало дыхание, когда Джо поднимал ее до невероятных высот чувственного наслаждения и заставлял дрожать от экстаза, то теперь, казалось, в их отношениях появилось что-то более духовное. Он словно бережно вглядывался в укромные тайники ее души и отдавал большую часть себя целиком. Словно они стали более ранимы в своей интимной близости. Как будто смерть, бывшая раньше бесплотным призраком, далеким, невидимым для их любви, теперь подошла к ним как сила, которую нельзя отвратить. Ее странный, зловещий отблеск…

Но это не тревожило Кейт – она очень скоро поняла, что все, что Джо пришлось пережить, не повлияло на меру его любви к ней, не ослабило ее. И пытаясь облегчить его боль своим телом, своей любовью, Кейт ощущала, что теперь она больше жена его, чем раньше. Она была ею всего лишь два месяца, прежде чем Джо ушел на войну. Теперь же она чувствовала, что стала причастной чему-то вечному – почти космическая связь соединяла их неразрывными узами.

В течение всего периода своего выздоровления Джо, казалось, сомневался в себе, но не хотел признаваться в этом Кейт. Изнуряющая боль, в сочетании с невозможностью их интимных отношений, губительно сказывалась на его моральном самочувствии. Голливудские сплетники могли подлить масла в огонь – уже поползли слухи, что раны Джо повлияли на его творческие способности и что конец его жизни в искусстве как выдающегося кинематографиста уже не за горами.

Быть может, по этой причине Джо с головой ушел в работу над новым сценарием. День за днем, неделю за неделей он делил свое время между пишущей машинкой и короткими промежутками отдыха, во время которых он молча сидел на заднем дворе своего дома и смотрел на холмы, – мозг его упорно бился над проблемами, связанными с новым фильмом.

Кейт ценила его уединение, особенно важное в эти трудные для него дни, – она знала, что он борется не только за новый фильм. Он боролся за себя самого. И когда наконец в один из солнечных дней он встал из-за машинки и сказал ей, что сценарий окончен, Кейт поняла по его глазам, что он одержал победу.

Она была первым человеком, которому он дал прочитать свою работу. Кейт поняла, что это было большее, чем она могла ожидать. Это был потрясающий сценарий. Описывая разлуку двух влюбленных, которую принесла им война, и то невидимое для них будущее, которое ожидало своего часа после ее окончания – трагическое будущее, – Джо сумел раскрыть нечто очень важное, существенное в бедствиях прошедшей бойни. Любовь и насилие…

Когда он сказал Кейт, что написал для нее главную роль, она встревожилась. Больше четырех лет она не появлялась перед камерой. Несмотря на успех «Бархатной паутины», Кейт ощущала себя дилетанткой. Ее единственный артистический опыт казался таким же стремительным и быстротечным, как первые недели ее брака с Джо, прежде чем война разметала их в разные стороны.