Скоро появилось воспоминание о недостающем по времени и своему содержанию звене между этими двумя событиями. Это случилось однажды в начале периодов нападавшего на него страха, когда озабоченная мать велела принять меры предосторожности, чтобы уберечь детей от дизентерии, вспыхнувшей по соседству с имением. Он осведомился, что такое дизентерия, и когда услышал, что при дизентерии находят кровь в испражнениях, то очень испугался и стал утверждать, что и в его испражнениях имеется кровь; он боялся умереть от дизентерии, но посредством исследования его удалось убедить, что он ошибся и что ему нечего бояться. Мы понимаем, что в этом страхе проявилось отождествление с матерью, которая говорила с врачом о своих кровотечениях при сыне. Во время его последующей попытки к отождествлению (в 4 года 6 месяцев) он забыл о кровотечениях; он больше не понимал себя, полагал, что стыдится, и не знал, что дрожит от страха смерти, вполне определенно проявившегося в его жалобе.

Страдавшая женской болезнью мать вообще боялась за детей; весьма вероятно, что его боязливость, помимо собственных мотивов, опиралась еще и на отождествление с матерью. Что же обозначает это отождествление с матерью?

Между дерзким использованием недержания кала в три с половиной года и ужасом перед этим недержанием в четыре с половиной года имело место сновидение, с которого начался его период страхов и которое объяснило ему пережитую им в полтора года сцену[120] и дало ему понимание роли женщины при половом акте. Весьма естественно перемену по отношению к дефекации связать с этим большим переворотом. Дизентерией, очевидно, называлась, по его мнению, болезнь, на которую, как он слышал, мать жаловалась, что с такой болезнью «она не может жить»; он считал мать больной не женской, а кишечной болезнью. Под влиянием первичной сцены он открыл связь между заболеванием матери и тем, что сделал с ней отец[121], и его страх перед кровью в испражнениях, т. е. страх быть таким же больным, как мать, был отрицанием отождествления с матерью в той сексуальной сцене – тем же отрицанием, с которым он проснулся после сновидения. Но страх был также доказательством того, что в последующей обработке первичной сцены он поставил себя на место матери, завидовал ей в ее отношениях с отцом. Орган, в котором могло проявиться это отождествление с женщиной, пассивно-гомосексуальная установка к мужчине, был анальной зоной. Нарушения функций этой зоны приобрели значение гомосексуальных нежных душевных движений и сохранили это значение во время последующего заболевания.

В этом месте мы, возможно, услышим возражение, обсуждение которого внесет ясность в запутанное положение вещей. Ведь мы уже предположили, что во время процесса сновидения он понял, что женщина кастрирована, что вместо мужского органа у нее «рана», которой пользуются для полового общения, что кастрация является необходимым условием женственности, – под влиянием угрозы такой потери он поменял женскую установку на мужскую и со страхом проснулся от гомосексуальных мечтаний. Как вяжется это понимание полового общения, это признание вагины с отождествлением ее с кишечником для идентификации с женщиной? Не покоятся ли кишечные симптомы на вероятно более старом, находящемся в полном противоречии с кастрационным страхом понимании, что выход из кишечного тракта является местом сексуального общения?

Несомненно, это противоречие существует, и оба понимания вовсе не вяжутся друг с другом. Вопрос только в том, должны ли они вязаться. Наше недоумение происходит оттого, что мы всегда склонны относиться к бессознательным душевным процессам как к сознательным и забывать о глубоком различии обеих психических систем.

Когда в возбужденном ожидании в рождественском сновидении ему представилась картина когда-то наблюденного (или сконструированного) полового общения родителей, то, несомненно, сперва явилось старое его понимание, согласно которому частью тела женщины, воспринимающей мужской орган, является выход из кишечного канала.