— Да.

— Подумай над всем этим, как следует подумай, Такие уроки надо запоминать на всю жизнь.

Степан опомнился на улице. Не хотелось никого видеть. Только побыть одному, разобраться в случившемся, а главное — подумать о завтрашнем дне. Как снова встретиться с Верой, что сказать ей и комсомольцам? После вечеринки, после поцелуев, после невольного признания в любви…

5.

В эту ночь Вера не ложилась спать. Проводив Степана, она до утра бестолково металась в пустой полутемной горнице, не находя себе места.

На утреннюю дойку пришла раньше всех. Торопливо подоила коров, сдала молоко и, сославшись на нездоровье, ушла домой.

На полпути ее догнала Дуняша. Подождала, не скажет ли чего подружка, и заговорила первой.

— Ты чего ровно ошпаренная? Что стряслось?

— Голова болит. Наверно, простыла.

— Полно врать-то. Думаешь, я не вижу? Не хочешь — не говори, неволить не стану. Степан, что ль, обидел?

— С чего взяла? Он сразу после тебя ушел. Тошно что-то, и голова кружится. Верно, и в самом деле заболела.

— Ну, давай-давай, сочиняй похлеще, — надулась Дуня и свернула с дороги в первый проулок.

Дуня была самой близкой подругой, но и с ней Вера не решалась поделиться своим горем. Даже матери ничего не сказала. Не смогла, язык не повернулся выговорить такое. Да и побоялась: у матери сердце больное, а такая весть и здорового собьет с ног.

Так и осталась Вера один на один со своим горем. Снова ходила по горнице. Вдоль и поперек. Иногда останавливалась перед зеркалом, подолгу бессмысленно разглядывала свое отражение. Окончательно обессилев, валилась на кровать, но через минуту вскакивала.

За долгие черные часы одиночества Вера не раз принималась за воспоминания, пыталась в прошлом нащупать корешки своей беды. С болезненным упорством припомнила каждую мелочь, связанную с Федором.

…В октябре Федор получил повестку с приказом явиться в райвоенкомат для отправки в часть. Последнюю ночь они провели без сна. Он измучил ее, требуя каких-то особых клятв верности. Он то униженно просил ее, то угрожал. На смену бурным ласкам приходили минуты каменного безмолвия и злобного недоверия. Потом все начиналось сначала. Если бы завтра он не уезжал на войну… Только потому она и терпела. Но когда Федор пристал к ней с нелепым вопросом: «Ты моя? Скажи, ты — моя?», она не выдержала: «Как тебе не стыдно. Я ведь не вещь, не частная собственность!» Он взбеленился и набросился на нее с упреками: «Ты только и ждешь, когда я уеду. Муж уже надоел. Любовника приглядела?»

Вера расплакалась. Он встал на колени, целовал ее руки и со слезами просил прощения.

Когда автомашина с призывниками скрылась, Вера почувствовала облегчение.

«Хорошо, что уехал, — подумала она и ужаснулась этой мысли. — Он же мой муж, и я его люблю, — принялась убеждать себя. — А люблю ли?..» С тех пор сомнение жило в ней, как заноза в теле, болезненно напоминая о себе.

Нет, она не тосковала о муже. Из-за болезни матери легло на ее плечи домашнее хозяйство, колхоз закрепил за ней двадцать дойных коров. А тут еще комсомольские дела.

Время врачует и телесные, и душевные раны. Постепенно все отстаивается, оседает муть. И то, о чем когда-то Вера боялась думать, теперь уже не причиняло ей прежней боли. Она не однажды спокойно, как о чем-то постороннем, думала о своей жизни, о Федоре.