Пантелей Афанасьевич стоял у раскрытого окна вагона и смотрел на приазовскую, выгоревшую за лето степь. Только вдоль железной дороги кустились заросли чертополоха и лебеды, влажно-зеленые от недавно прошедшего дождя. Желтизной отсвечивала стерня. Еще дальше чернел свежевспаханный клин чернозема.

Поезд замедлил свой бег — начались пригороды. Над высокими подсолнухами с тяжелыми, опущенными книзу шляпками кружились стремительные воробьи. На бахчах лежали арбузы. Один, расколотый, с ярко-красной сахаристой сердцевиной, валялся у самой дороги.

В Германии арбузов не было, а в Москве Пантелей тоже не успел отведать. При виде этого расколотого арбуза у Путивцева пересохло в горле.

В сиреневой кисейной дымке показались трубы металлургического завода. Мимо проплыла водокачка — поезд подходил к станции. Сам город находился в железнодорожном тупике, и поезда дальнего следования в него не заходили.

— Подъезжаем, — сообщил проводник. — Вам помочь? (Путивцев был в форме с орденом Красного Знамени на груди.)

— Что вы, товарищ… Я сам.

Пожелав попутчикам счастливого пути и взяв чемодан, Путивцев стал пробираться к выходу. В раскрытую в тамбуре дверь увидел Михаила, который легкой рысцой трусил за седьмым вагоном.

Поезд еще не совсем остановился, а Пантелей Афанасьевич легко спрыгнул с подножки и сразу попал в объятия брата. По перрону к ним уже спешили Романов и Ананьин.

— Ну, здорово, Пантелей, здорово!.. — Романов тоже обнял его.

Они расцеловались. Потом настала очередь Ананьина.

— Хорош! Хорош!.. Ничего не скажешь, — разглядывая Пантелея, говорил Ананьин, тиская руку железными пальцами.

— Рад видеть вас всех вместе. Живы-здоровы?

— Как видишь, — ответил за всех Романов. — А ты как?

— Нормально.

— Пошли, что ли…

У перрона стоял автомобиль.

— Вы, я вижу, разбогатели, — заметил Пантелей.

— Богатеем понемножку… Ты где сядешь, впереди? — спросил Романов.

— Все равно.

— Тогда я впереди сяду, если не возражаешь. Сподручней мне с моей деревяшкой.

В машине было душно, крыша нагрелась на солнце. Опустили боковые стекла.

— Как тебе ездилось, брат, в Германию? — спросил Михаил.

— Коротко не ответишь.

— А ты не коротко, — посоветовал Ананьин.

Машину мягко качнуло на выбоине.

— «Бюик»? — поинтересовался Путивцев у шофера.

— «Бюик», товарищ комбриг.

— Эх, братцы, скорее бы научиться все это делать своими руками — и автомобили, и самолеты. Тогда нам никакой черт страшен не будет. А пока приходится покупать и то и другое.

— Скоро научимся, — пообещал Романов.

— Как ты? — спросил Пантелей Михаила. — Как Ксеня?

— У меня все в порядке. Ксеня дома с Вовкой.

— Вовке сколько уже?

— Четвертый год.

— Мать не прибаливает?

— Есть немного. Как дадут квартиру, заберу ее в город. Ксеня тут не даст ей ничего по дому делать — будет отдыхать.

— Как все? Максим? Что Алексей?.. Лентяй он насчет писем. Еще весной прислал мне открытку: докладываю, товарищ комбриг, служба идет нормально, числюсь в рядах отличников боевой и политической подготовки… И с тех пор — ни слова.

— Алешка демобилизовался. Неделю уже как в Солодовке. Сегодня приезжает. С тобой хочет повидаться, — сообщил Михаил.