И воспоминание об этом, о том чувстве праведного гнева и решимости, которое охватило меня тогда, неприятно кольнуло в груди. «Это не моя война, — упрямо твердил я себе. — У меня есть свой домен, свои цели. Я просто сопровождаю караван до Узина. Просто выполняю контракт».

Но с каждым днём, с каждой новой историей, услышанной от беженцев, эта уверенность становилась всё слабее.

Вечерами, когда мы разбивали лагерь у подножия очередного мрачного утеса или в редкой рощице, гномы собирались у костра. Они не пели песен и не травили байки, как это было в городе Железного Молота. Они тихо разговаривали о войне, о положении дел в Оша, о судьбе своих родичей.

Воррин, обычно такой шумный и уверенный в себе, часто замолкал, глядя на огонь невидящим взглядом, и его лицо становилось старым и усталым.

Я слушал их разговоры, анализировал информацию, сопоставлял факты, как привык делать ещё со времен службы в Ордене.

Картина вырисовывалась всё более мрачная и безрадостная. Гномы Туманных гор Оша — древний, гордый и умелый народ, лучшие шахтёры и кузнецы в мире, но они проигрывали эту войну.

Причём причины проигрыша все указывали разные, сводясь только к тому что правящая династия Микрингов отринула благословение богов и опиралась только на собственное величие.

Были ли они, гномы, слабее в бою, хуже вооружение? Скорее всего, нет. Редкие описания битв даже не давали численного расклада, орков называли «орда», «толпа», «ватага».

От такого не математического подхода я морщился, но молчал.

Гномы были организованы, но излишне упрямы, сильны, но не гибки. Проигрывали не потому, что были слабее или трусливее орков, а потому, что их тактика ведения войны была предсказуемой и традиционной.

Они строят неприступные крепости, а орки просто обходят их или берут измором, отрезая от поставок.

Орки же, по словам беженцев, действовали совершенно иначе.

Они были дикими и неорганизованными поодиночке, но в больших количествах, под предводительством хитрых и жестоких вождей, превращались в грозную силу. Они быстро учились на своих ошибках, меняли тактику, использовали местность, устраивали засады, нападали внезапно и быстро отступали, не давая гномам опомниться.

И что самое неприятное, они не брезговали использовать трофейное гномье оружие и доспехи, которые были на порядок лучше их собственных грубых поделок. Гномы же, в свою очередь, с презрением относились ко всему орочьему, считая ниже своего достоинства даже прикасаться к их оружию.

«Гордость — это, конечно, хорошо, — размышлял я, — но когда она мешает выживанию, это уже глупость, причем смертельно опасная».

Я всё реже представлял себе домен Пинаэрри, который я никогда не видел и знал только по названию. Где-то там, далеко, меня ждала другая жизнь — спокойная, мирная, посвящённая обустройству и созиданию. Я представлял себе небольшой, но крепкий замок, плодородные поля, послушных крестьян… Эта картина манила, обещала покой и стабильность, которых мне так не хватало.

С другой стороны, ну какой из меня нахрен землевладелец и феодал?

Зерно сомнения, посеянное хитрым Воррином ещё в доме клана Железного Молота, начало давать всходы. Что важнее, мой личный покой и благополучие или судьба целого народа, который оказал мне такую честь и назвал своим другом? Знак «Гве-дхай-бригитт» на моём предплечье и наплечнике доспеха словно становился тяжелее с каждым днём, напоминая об ответственности, которую я, возможно, невольно взял на себя.

* * *

Путь до Узина занял почти шестеро суток, и каждый из этих дней был как две капли воды похож на предыдущий: монотонное покачивание в седле, пыль дорог, въедающаяся в каждую складку одежды и скрипящая на зубах, да разговоры гномов, которые я теперь, к своему несказанному удивлению и некоторой внутренней тревоге, понимал всё лучше.