— Пытки — это не мой стиль, выкуп… обойдусь. Но и не сказать, что просто так, — я достал сложенный лист пергамента и протянул ему. — Вы передадите это своему генералу Эммею.

Капитан с сомнением взял письмо.

— Что здесь? Оскорбления? Что ждёт того, кто это передаст? Его не повесят?

— Не думаю. Там слова моего уважения, — ответил я. — Он дал мне хороший бой. Да, я выиграл и искренне рад этому. Чёрт побери, победа для меня безмерно важна. Я ценю его как достойного противника. Мало кто из моих врагов показал себя таким. Я не скажу таких слов про Гуго или некоторых других вроде герцога Ирзифа, который до последнего мухлевал. Но ваш Эммей серьёзный противник. И сожалею, что он не пожелал остаться и поговорить лично.

Офицер смотрел на меня так, словно пытался разгадать сложную загадку. Он ожидал издевательств, унижений, чего угодно, но не этого. В его мире победители редко отпускали пленных и не писали уважительных писем проигравшим.

— Передайте генералу Эммею, что это была честная битва, — добавил я. — И что я надеюсь, что в следующий раз, когда мы встретимся, он будет так же честен. Врать не буду, в следующий раз я тоже рассчитываю на победу. Как и каждый раз.

Последняя фраза заставила его вспыхнуть. Вот это уже было больше похоже на то, чего он ожидал.

— Генерал Эммей Суровый хороший полководец и привык побеждать! — выкрикнул он.

— Ну, это где-то в другом месте, — мой голос был спокоен. — Мы переночуем и завтра соберём вашу колонну. Да, и поблагодарите его за врачей, они не бежали с поля боя, продолжая оперировать и лечить раненых, даже когда их лагерь был захвачен. Я восхищён мужеством этих людей.

Я развернулся, давая понять, что разговор окончен. Они ещё мгновение постояли в замешательстве, а затем, подгоняемые моими стражниками, пошли прочь.

Я смотрел им вслед. Это письмо, эта смесь уважения и яда, были важнее любой погони. Оно написано искренне и заставит Эммея задуматься. Оно посеет сомнения в сердцах его офицеров. Оно покажет всем, что я играю по правилам морали вне поля боя и совершенно по своим, непонятным и оттого ещё более пугающим правилам, на поле боя. Фактически я формирую собственные правила, чтобы побеждать по ним.

Утром я и правда собрал раненых, организовал погрузки, формирование обоза, помог врачам. А кроме офицеров отпустил и несколько сотен пленных солдат.

Не из доброты. А из расчёта. Они разнесут вести о своём разгроме, о моём странном милосердии и о моей чудовищной армии, которая победила разгромом при численном преимуществе бруосакцев и при полном отсутствии конницы.

До сих пор у бруосакцев могло сложится мнение, что мы можем воевать только за счёт стен и внезапных нападений на одинокие крепости. Ведь до этого я не «давал» ни одного классического сражения на поле боя.

А теперь я его дал, не имея рыцарей и при меньшей численности, почти не понёс потерь, перемолол врага, хотя играл на его поле, то есть в месте, выбранном для сражений Эммеем.

Фактически такие воины станут моими глашатаями, сеющими страх и неуверенность в рядах врага. Каждый отпущенный пленный был живой пропагандой, работающей на меня.

Кроме того, все эти пленные — лишние рты.

На следующий день, когда поле боя было полностью очищено, раненые погружены на повозки, трофеи распределены, а колонна бруосакцев, вчерашних пленных — отпущена по дороге на юг, мы двинулись обратно на восток к Вальяду.

Благодаря Рою я уже знал, что город не пал и остался «за мной». Вероятно, Эммей решил не распылять силы и заняться освобождением хорошо защищённого города уже после моего разгрома, а то и надавить при помощи дипломатии и уговорить гарнизон сложить оружием в связи с падением Штатгаля.