воскликнул:

   - Как бы раздобыть талоны на вторую половину месяца, чтобы  никогда  не

встречаться с тобой!

   Это было сказано от души. Госпожа Дюмон зарыдала.

   16 марта. Сегодня ночью Люсетта Рокантон ушла в небытие. Она  была  вне

себя от страха, и я решил провести с нею последние мгновения. Поднявшись в

половине десятого к  Рокантонам,  застал  Люсетту  уже  в  постели.  Чтобы

избавить ее от ужаса последних  минут,  перевел  на  четверть  часа  назад

стрелки ее часов, лежавших на ночном столике. За пять  минут  до  ухода  в

небытие Люсетта залилась слезами. Однако, считая, что она располагает  еще

двадцатью минутами, стала усердно прихорашиваться.  Этот  порыв  кокетства

показался мне трогательным.  Я  не  отрывал  глаз  от  Люсетты,  чтобы  не

пропустить момент ее исчезновения. Она заливалась смехом в ответ  на  одну

из моих острот, как  вдруг  смех  оборвался,  и  она  исчезла,  словно  по

мановению волшебной палочки.  Я  коснулся  постели,  еще  хранившей  тепло

женского тела, и меня объяла тишина, сопутствующая смерти. Все  это  очень

тяжко повлияло на меня. Даже сейчас, утром, когда я пишу эти строки, я все

еще не могу опомниться. С момента  пробуждения  не  перестаю  подсчитывать

оставшиеся мне часы жизни. Сегодня в полночь придет и мой черед.

   Ночь. Без четверти двенадцать. Только что лег. Принимаюсь  за  дневник.

Хочу, чтобы временная смерть застала меня на боевом посту, с пером в руке.

Полагаю, это говорит о  некотором  самообладании.  Храбрость  должна  быть

изящной и сдержанной. А кто поручится, что смерть, которая мне  предстоит,

действительно окажется временной?! Что, если это просто смерть,  настоящая

смерть? Не очень-то я верю в обещанное  воскрешение.  Скорее  склоняюсь  к

тому, что это ловкий ход, попытка позолотить пилюлю. Допустим, пройдут две

недели и никто из обреченных не воскреснет.  Кто  заступится  за  них?  Во

всяком случае, не наследники! А если и заступятся? Ничего  себе  утешение!

Внезапно пришло на ум, что обреченные воскреснут  все,  скопом,  в  первый

день следующего месяца, а это 1 апреля. Недурной повод для  шуточек!  Меня

охватывает панический ужас, и я...

   1 апреля. Жив, курилка! Значит, это  не  было  первоапрельской  шуткой.

Впрочем, я не ощутил течения времени. Очнувшись в своей постели, я все еще

был во власти предсмертной  тоски.  Дневник  лежал  на  подушке,  я  решил

дописать прерванную фразу, но в ручке не оказалось чернил. Обнаружил,  что

будильник показывает десять. И только тогда догадался, что все уже позади.

Мои ручные часы тоже остановились. Решил позвонить Малефруа, спросить его,

какое сегодня число. Малефруа был явно недоволен, что я среди ночи  поднял

его с постели, и не проявил особой радости по поводу моего воскрешения. Но

мне необходимо было излить душу.

   - Вот видите, - сказал я, - различие между временем пространственным  и

временем пережитым - не измышление философов. Я живой  пример  тому!  Если

хотите знать, абсолютного времени вообще не существует...

   - Допустим. Но сейчас уже половина первого, и мне кажется...

   - Нет, послушайте, ведь это очень утешительно! Пятнадцать дней, которые

я не жил, не утрачены.