– Я ничего не понимаю, – Татьяна Ивановна жалобно обвела глазами внимательно слушающих гостей. – Вас как зовут?

– Григорий Палыч.

– Так, Григорий Павлович, давайте я вам сейчас чаю налью, вот отсюда, из самовара, и вы нам все подробно и обстоятельно расскажете. Вы не стесняйтесь, у нас тут все свои. Это моя мама, моя дочка с мужем, их дети и друзья нашей семьи. Вас тут никто не обидит, даже Цезарь. – Услышав свою кличку, собака радостно завиляла хвостом, а немного успокоившийся Резвухин присел боком на лавку и, грея свои большие рабочие руки о чашку с чаем, начал неспешный рассказ.

В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году он вернулся из армии и поступил в колхоз «Родина» трактористом. Было ему всего двадцать лет. Силищи и молодецкой удали в нем было немерено, и довольно быстро он выбился в передовики, выдавая в день две, а иногда и три нормы.

Однажды Гришка получил задание распахать новую землю у реки. По замыслу председателя колхоза, легендарного орденоносца Ивана Рокотова, на месте ивняка можно было посадить кормовую картошку, а осенью пустить ее на корм скоту.

Пахать было трудно из-за корней кустов, но Гришке даже нравилось это трудное задание. Он представлял, как на очередном собрании его снова будут хвалить за успехи в труде, может, и сам Рокотов слово доброе скажет.

Плуг в очередной раз уперся во что-то твердое и со скрежетом замер. Гришка соскочил с трактора и подбежал посмотреть, что случилось. Неожиданная поломка в его планы не входила. Закончить пахать он намеревался до вечера, чтобы назавтра опять оказаться в передовиках. Присев на корточки, он обнаружил, что плуг одним концом зацепился за огромный кованый сундук, углом торчащий из земли.

Упав на колени, Гришка раскопал землю вокруг сундука, кряхтя от натуги, вытащил его из земли и, отбив топором, который нашелся внутри трактора, большой замок, откинул крышку.

Никакого клада, как он успел вообразить себе, пока копал, в сундуке не оказалось. Только лежали в ряд керамические кирпичики, похожие на печные изразцы. Конечно, красивые, но толку с них не было ровным счетом никакого. Пока Гришка думал, как ему поступить – отвезти сундук на центральную усадьбу колхоза или оставить его здесь, а вечером сообщить бригадиру, – решение нашлось само. К кромке поля подлетела председательская «Волга», из которой выбрался сам Рокотов.

– Чего это ты, Гриша, не работаешь, а прохлаждаешься? – спросил он. – Уж от кого-кого, а от тебя не ожидал. Я-то думал, ты уже пахать заканчиваешь, а у тебя еще и конь не валялся!

– Извините, Иван Александрович, но я тут отвлекся, потому что сундук нашел.

– Какой сундук?

Поглядев на резвухинскую находку и повертев руках плитку, на которой цвели невиданные яркие цветы, председатель помрачнел и велел Гришке грузить сундук на заднее сиденье «Волги». В багажник он из-за своих огромных размеров не влезал.

– Вот что, Гриша, ты никому об этом не говори, – строго предупредил он. – Это изразцы с церкви, которая в усадьбе стоит. Я их на экспертизу отдам, посмотрим, что скажут.

– Так церковь же разрушенная, – удивился Гришка.

– То-то и оно, – непонятно ответил Рокотов. – Я тебя, Гриша, как отец прошу, забудь ты про этот сундук и ни одной живой душе не говори.

– И вы никому не сказали? – не выдержав, спросила Лера, которая слушала Резвухина, приоткрыв рот. Тайна изразцов Степана Полубеса открывалась все больше.

– Много лет молчал как рыба. Я Ивана Александровича уважал очень. Он для меня был как бог. Мы все в колхозе так к нему относились. А потом и забыл я про это дело. Подумаешь, плитки керамические.