Работорговец разболтался: старуха хорошая, работящая. Она очень любит эту девку и боится, что та без неё умрёт. «Я тебе, рыцарь, дело говорил», прибавил он: «без этой дуэньи эта девка повесилась бы: она всё не может забыть отца, всё о нём думает и говорит. Говорят, этот старик — знаменитый наездник. Он убил брата ногайского князя; тот отомстил ему: украл эту девку и продал в рабство».

В соседнем сарае были мужчины. Чезаре отобрал восемь русов с Итиля. Рабы были очень худы; пищу им давали скудную: ранним утром и на закате варили просяную кашу, изредка бобы, и больше ничего — ни сыру, ни рыбы, ни мяса, ни вина, хотя последнее здесь так дёшево, что воды здесь почти не пьют. Один лохматый старик, по-видимому, «рус», жадно совал в рот кашу, ложку за ложкой, и не обращал на нас никакого внимания. Так косматый лев, старый обитатель железной клетки, грызёт молча кость и не смотрит на назойливую толпу зевак.

На следующий день после обеда нам подали горских верховых лошадей, и мы отправились за шестнадцать миль в главное селение абазгов Лехне в гости к владетелю абазгов. Сын князя абазгов вернулся из сванского плена, а старый князь Шиарасиа устроил празднество.

Близ древнего храма, окружённого кипарисами, стоял большой каштановый дом князя Шиарасиа, и была эта обширная зелёная бархатистая поляна. Десяток древних лип осенял её. Кудрявые леса волнами сбегали в морю. Вдали смутно белела Пецонда. Я любовался видом абхазской природы. Толпы народа, сидевшего кучками на полянке, ещё более оживляли картину, достойную кисти Джотто ди Бондоне. Там и сям подымался дым костров; целиком жарились бараны, части туш быков; в котлах кипела жёлтая от жира похлёбка из кур; на больших круглых деревянных блюдах лежа» ли горы плоского, как тарелки, козьего сыра; под липами на козлах были укреплены широкие в два локтя каштановые доски и на них лежали тучные буйволовые бурдюки свином «качидж», «амлаху» и другими сортами. К бурдюкам подходили «виночерпии», распорядители им наливали вино из бурдюка в узкогорлые глиняные кувшины, и те их разносили пирующим, сидевшим на коврах и на больших толстых из чёрной шерсти плащах.

Князь Шиарасиа и его родственники и члены знатнейших фамилий, Анчба, Дзяпш, Эмхуа и других, расположились на коврах, под липами. Все были или бритые, или стриженые.

Владетельный князь сидел у корня величественной липы, под которой он и его предки судили своих подданных и клиентов. Рядом с князем сидел Чезаре, с другой стороны губернатор Печонды, рядом с ним я; рядом с Чезаре префект и наши генуэзцы.

К вечеру народное веселье усилилось; все были пьяны, пели, плясали, но пьяных песен, буйств не было и следов. Всех сдерживало присутствие разряженных женщин; они пировали на опушке, отдельно от мужчин. Изредка кто-либо из мужчин удостаивался с их стороны приглашения, и тогда белая, как лебедь, абазгийка выплывала с кавалером на середину бархатной поляны; сотни рук звучно отбивали такт за тактом, и танцорка, стыдливо улыбаясь, то плыла к кавалеру, то плавно ускользала от него, пока не исчезала в толпе подруг.

Князь решил устроить скачки по неровной местности. Когда ездоки узнали, что Чезаре в числе призов выставил серебряный вызолоченный кубок, то число желающих его взять дошло до 100 человек, приняли участие юноши знатнейших фамилий. Абазг Эмхуа взял приз. Это был отчаянный человек из воинственного клана, жившего близ Пецонды. Впоследствии он оказал мне ценную услугу, спасши меня на перевале Кюльхара, когда лошадь моя провалилась на снеговом поле.

На этом пиру, дети мои, произошло событие, которое едва не закончилось гибелью вашего отца.