В самый разгар веселья на поляне показалась группа всадников; впереди ехал седобородый горец в белом башлыке.

   — «А, князь Маршани», — сказал мне по-татарски сидевший рядом татарин, чей-то посланник: «старый волк верхним чутьём чувствует, где пируют. Это цебельдинский князь, большой разбойник и рабопромышленник». Я хорошо говорю по-татарски: я научился у рабов-татар ещё мальчиком и хорошо понимал татарина.

После приветствий старый абхазец медленно приблизился к нашему ковру.

Князь Маршани остановился. Глаза его искали свободного места. Он лёгким движением сдвинул на плечи с головы башлык: что-то знакомое мелькнуло в орлином морщинистом лице старика. Вдруг, как молния, мозг мои пронзила мысль: это он — вор, укравший меня у отца и продавший меня в Пецонде. Я узнал его. Вот и шрам на лбу. Я до сих пор не понимаю, что сделалось со мною, меня охватил страшный, буйный гнев на этого человека, причинившего мне и моим родным тяжёлое горе. Будто какая-то стальная пружина подбросила меня вверх, я вскочил, бешеным ударом сбил князя с ног и выхватил меч, чтобы пронзить его. Но силач Сфорца успел сзади схватить меня в свои объятия. Маршани, бывшего в обмороке, подняли и унесли. Абхазцы обнажили кинжалы и шашки. Минута, и родственники Маршани изрубили бы меня в куски. Но резкий орлиный крик князя Шиарасиа остановил их:

   — Он гость наш! Прочь!

Меня окружила дружина князя. Пир на некоторое время остановился.

Чезаре Дориа резко требовал у меня объяснений.

«Объяснение, синьор Чезаре, коротко: этот негодяй украл меня и продал в рабство. Жалею, что не убил его».

Перевели мой ответ нашему хозяину. Шиарасиа удивлённо поднял брови, сказал что-то своим. Те покачали головами. Видимо, необычайность встречи объяснена была этими людьми вмешательством горных божеств.

Общество успокоилось. Князя Маршани незаметно увезли. Празднество продолжалось.

За скачками последовала стрельба из луков. Здесь приз — аланский горный конь — достался, к большому моему удивлению, пьянице Бенвенуто Сфорца. Довольный радушием абазгов, Чезаре пригласил их на следующий день на свой корабль и угостил на славу. В конце пира, исполняя распоряжение дожа оживить с абазгами добрососедские сношения, Чезаре подарил князю Шиарасиа полные боевые доспехи лучшей нашей фабрики, дюжину бархатных костюмов и золотую цепь с гербом Генуи. Шиарасиа ещё в Лехне познакомил меня с одним своим гостем: я о нём упоминал. Это был жирный надменный татарин-кипчак в роскошной шёлковой одежде. Он опять сидел рядом со мною, часто вытирал свою бритую голову жёлтым шёлковым платком, вздыхал, сопел, объевшись, но ни от одного блюда не отказывался. Этот татарин был дипломатическим агентом кипчакского хана Тохтамыша, разгромившего Московию. Чтобы сломить печать молчания на устах татарина, я подарил ему кинжал венецианской работы, татарин подобрел и стал приглашать меня навестить его в городе Маджаре и просил убедить Чезаре, как представителя Генуэзской республики, приехать в Маджар и познакомиться с ханом Тохтамышем. Вечером я имел продолжительную беседу с префектом; оказалось, что большая часть товаров, привозимых с Кавказа в Трапезонд, идёт через перевалы. С одной стороны, от них стекают в Понт реки Кодор и Бзиба, а с другой — река Копа с её притоками; что там имеется в горах два города, где наши купцы и татары встречаются; что там живёт племя аланов и кабертай; что они очень воинственны, но, понимая выгоды торговли, оберегают наших купцов от разбойников; однако наши купцы не рискуют без военного отряда переходить ни перевала Кюльхара, ни перевала Марух. Собрав эти сведения, я был очень обрадован, что мне легче удастся убедить Чезаре ехать в Маджар. Чезаре понял, что это сулило большие выгоды республике; на другой день велел префекту готовить караван с товарами. Капитану нашей каракки приказано было ехать в город Мапу  и там ждать нас.