Вскоре в лесу мы нашли тропинку и быстро пошли по ней по направлению к тёмным далёким горам. Мы молчали. Шли долго, всю ночь. Наконец, сели отдохнуть. Вдруг Джовани приподнялся на локте и прошептал: «Селение: собачий лай!» Действительно, прислушавшись, я услышал далёкий лай. Усталости как не бывало. Взвалив свои сумы, мы гуськом пошли в направлении лая. Через час ходьбы мы заметили, что наша тропинка разделилась на несколько боковых: ясный признак близкого жилья. Рассвет близился: светлая полоса появилась на востоке, вскоре стало ясно видно вокруг.

«Петух! Петух!» — радостно зашептал Джовани.

А несколько минут спустя я сказал: «Башня!»

Мы остановились, посовещались и решили послать Джовани на разведку, а сами залегли в густом кустарнике. Решено было ответить свистом иволги на такой же свист Джовани.

С наслаждением я закинул ноги на пень и вытянулся во весь рост на густой траве. Антонио нарезал сыру и хлеба. Давно я не ел с таким удовольствием. Прошло полчала. Мы услышали в кустах шуршание и тихий свист иволги. Я ответил.

— Ну, дело, кажется, в порядке, — сказал приблизившийся Джовани. — Большое кабертайское селение и с князем: дворец, церковь, две башни. Дайте поесть, — прибавил он, увидав еду, — я умираю от голода.

Рассвет уже пожаром пылал в холодном небе. Природа просыпалась: настоящая иволга просвистела где-то вблизи, дикие голуби заворковали. Недалеко ожесточённо залаяли собаки, и мы заметили сквозь листья, как по нашей тропинке проехал всадник, гнавший перед собой пару быков.

— Ну, едем! — сказал Чезаре. Мы вышли из лесу. На полугорьи перед нами в садах раскинулось селение: сотни с две домов, прижимаясь друг к другу, подымались на небольшую гору; ещё выше, на крутом отроге, белела маленькая церковь, а на площадке, чуть пониже, между двух башен, стояло каменное двухэтажное строение, обнесённое стеною. Ещё минута, неистовый лай, и стая громадных собак окружила нас.

Отступление нам было отрезано: из соседних домов показалось несколько мужчин; они подошли к нам, отогнали собак, с любопытством в упор осматривали нас. Это были стройные молодцы, худощавые, с тонкой талией, с широкими плечами, со смелым взглядом из-под пушистых шапок из бараньих кож; на них были шерстяные длинные кафтаны, раскрытые на груди; штаны суживались книзу и щиколотки уходили в раструбы сапог с мягкими подошвами; у всех были длинные кинжалы; у двух в руках были большие луки, а за плечами — колчаны со стрелами.

Я спросил: «Кабертай пши»? (Кабардинский князь?) и показал на каменный дом.

Ближайший кабертаец улыбнулся и кивнул утвердительно головою.

У КАБЕРТАЙЦЕВ

Мы направились к дому. За нами шла сначала группа,  а затем уже целая толпа.

Там только что проснулись, и на огромном дворе десятка два женщин доили стадо коров. На шум вышел на балкон седобородый князь. Рядом стояли юноша и два воина.

Старик пытливо оглядел нас с головы до ног и громко спросил:

   — Ференк? Рум?

Чезаре ответил: «Ференк!» А затем прибавил по-гречески: «Говоришь по-гречески?»

Кабертай утвердительно кивнул головой и сказал:

   — Мало-мало.

Чезаре, раздельно отчеканивая слова, кратко объяснил наш приход.

Старик внимательно слушал. Его выразительное бородатое лицо к концу речи Чезаре стало беспокойным.

Он что-то сказал стоявшему позади него юноше, по-видимому, сыну, и тот куда-то исчез.

   — Гость — священное лицо. Ференки здесь пусть ничего не опасаются, — торжественно сказал князь на ломаном греческом языке.

По его приказанию, нас поместили в двух комнатах. Они были украшены коврами.