– А ты ничего не забыл? Ханджи забрали все мое золото, – ее глаза блестели. – Мне нечем тебе платить.

– Ну тогда давай выработаем другое соглашение, – я подарил ей широкую, приглашающую улыбку.

Она прошипела что-то в мой адрес на своем непереводимом Северном языке, а потом слабо засмеялась.

– Может быть мы выработаем другое соглашение. Потом.

Предвкушая приятные условия договора, я солидно кивнул и заулыбался.

Дел вздохнула.

– Северяне, Южане… Все вы одинаковые.

– Кто мы?

– Мужчины.

– У тебя бред от песчаной болезни.

– Это бред от жизни, – парировала она, потом добавила мягче. – Расскажешь мне?

– О чем?

Она не сводила с меня глаз.

– О твоей жизни с Салсет.

Ощущение было такое, будто меня ударили в живот. Я мог говорить с Сулой о моем прошлом – она его сама видела – но рассказывать об этом постороннему человеку я не собирался. Даже Сула была очень аккуратна в беседах со мной, понимая, что я переживал. Но голубые глаза Дел смотрели настойчиво (и помня, что она только что прошла через свои аиды) я подумал, что может быть стоило ей все рассказать.

Я открыл рот. И тут же закрыл его.

– Это личное, – пробормотал я.

– Она говорила, что таким тебя сделало твое прошлое. Я знаю, какой ты и хочу знать, каким ты был.

Напряжение сводило тело. По новой коже заструился пот.

– Не могу.

Глаза Дел медленно закрылись, веки еще казались ей слишком тяжелыми.

– Я доверила тебе мою жизнь. Ты оказался достойным человеком. Я знаю, чего ты хочешь от меня, Тигр… на что ты надеешься… Ты умело скрываешь это, но глаза тебя выдают. Большинство мужчин и не пытаются скрыть, – уголки ее рта чуть приподнялись, как будто она хотела криво улыбнуться. – Скажи мне, кем ты был, чтобы я знала, кто ты.

– Аиды, Дел… если просто хочешь вести со мной вежливую беседу, найди другую тему.

– А ты считаешь, что с тобой можно вести вежливую беседу? – хотя и с трудом, но Дел улыбнулась. – Это твое племя, Тигр. Ты не рад снова видеть их?

Я вспомнил, как важны были для Северян родственные отношения. Они привели ее сюда, они заставляли ее преодолевать трудности, перед которыми отступили бы большинство мужчин и женщин.

– Я не Салсет, – ровно сказал я, считая, что этим ничего не выдам. – Никто не знает, кто я.

– Но Салсет воспитали тебя. Это для тебя что-нибудь значит?

– Значит. Значит, – неожиданно это вырвалось из моего рта потоком злобной горечи. – Да, они воспитали меня… в аиды, Дел, воспитали как чулу, – я хотел выплюнуть это слово, чтобы никогда больше не чувствовать на языке его ядовитый вкус. – Это слово означает раб, Дел. У меня даже не было имени.

Ее глаза широко раскрылись.

– Раб!

Я вглядывался в ее изумленное лицо, опасаясь увидеть отвращение (в Пендже рабство – позор, от которого избавляет только смерть), но видел только ужас, не меньший чем мой. Она смотрела на меня сочувственно и внимательно.

Может на Севере и нет рабства (или они не считают его чем-то страшным), но рабство на Юге, особенно в Пендже, гарантирует жизнь, полную страданий и унижений. Раб нечистый. То, как он живет, жизнью назвать нельзя. На Юге раб – вьючная скотина. Животное для работы, которое стерпит любые побои, ругань, унижения. Раб не распоряжается ни своим телом, ни своей душой. Раб не личность. Раб не человек.