— Но что, если один из них получает смешанные сигналы, — настаиваю я. — Например, что, если один из них не может рассказать о своих чувствах, потому что каждый раз, как видит другого, понимает, что они разные.

Энни замолкает на долгое время, вновь обдумывая сказанное. Я терпеливо жду, потому что мне остается либо сидеть здесь, ничего не делая, либо идти на занятия и встретиться с Рансомом. Когда я вышла из номера сегодня утром, он был таким же отдаленным и пренебрежительным мужчиной, каким он был на прошлой неделе. Если буду посещать его занятия только ради того, чтобы он смотрел на меня с такой же нежностью и заботой вновь, я буду кричать. Спрятаться в этой квартире на ближайшие несколько часов кажется самым безопасным в данный момент.

— Думаю, если этого человека так тяготит сама мысль и положение дел в их отношениях, то, быть может, игра не стоит свеч, — наконец говорит Энни. — Отношения должны приносить хорошие чувства. Будь то любовь или только секс, даже речи быть не может о том, кто и почему что-то чувствует к кому-то и что их ожидает дальше. Конечно, в них не должно быть беспокойства или страха, чтобы поговорить с партнером о своих чувствах.

И я вновь выгибаю бровь. Судя по всему, Энни хороша в том, чтобы давать советы, но сама она им не следует.

— Так ты говоришь, что такого человека следует отпустить?

— Нет, я говорю, что если у тебя есть какие-то чувства к этому мужчине, скажи ему. Как известно, мужчины замкнуты по натуре. Если ты прямо не скажешь, что чувствуешь к нему, большинство из них так и не поймут этого.

Между нами пробегает волна взаимопонимания, когда мы смотрим друг на друга. Она знает, что мы говорим обо мне, и я знаю, что позже она будет задавать вопросы. Когда это произойдет, я планирую использовать ее советы против нее же самой, что ей тоже известно.

— Мне пора выдвигаться. У меня занятия сегодня. — Я встаю с привычной легкостью и иду в сторону двери. Энни следует за мной и прислоняется к дверному косяку, когда я направляюсь в коридор.

— Итак, кто твой человек-загадка?

Я чувствую, как широкая улыбка расползается по моему лицу от упоминания прозвища, которым я называла Рансома, прежде чем я узнала его настоящее имя.

— Боюсь, мне придется отказать тебе в этой информации.

Ее брови ползут вверх, почти касаясь волос.

— Он что, секретный агент? ФБР? ЦРУ?

— Если бы только он был таким классным, — хихикаю я, уходя.

— Если уж об этом зашла речь, — говорит она, высовывая голову из-за двери. — Я надеюсь, вы оба примете правильное решение. Просто помни, что я сказала... поговори с ним. Расскажи ему о своих чувствах. Чему быть, того не миновать.

— Ты говоришь словно из фильмов "Диснея".

— Я — принцесса, — улыбается она и машет мне, прежде чем вновь нырнуть в квартиру.

Когда я иду к машине, ее слова, словно на повторе, звучат в моей голове. Она права. Я должна сказать Рансому обо всем, что творится в моей голове. Если знание того, что я испытываю к нему более глубокие чувства, пугает его, то мне лучше быть без него.

То, как он привязал меня к кровати и буквально разорвал мое тело на кусочки, заставляет меня испытывать дрожь при одном лишь упоминании об этом. Для меня сложно соединить два изображения этого мужчины воедино. Он является ярким примером того, как могут отличатся люди при свете дня.

Сегодня хорошая погода, и Рансом проводит занятия вне университета. Мы собираемся на лужайке, за пределами корпуса искусств, где он обсуждает историю искусства, которая интересна настолько же, насколько и скучна. Мне кажется, он чувствует то же самое. Двадцать минут назад он был воодушевлен рассказом об импрессионистском движении, а теперь он обсуждает модернизм. Его голос звучит так, словно он знает слова наизусть.