И он поцеловал вконец обалдевшую Людку взасос, да так долго, что у нее захватило дыхание, после чего вдруг злобно зашипел и выпустил девушку из медвежьих объятий.

— Что такое?! Что такое?! — затарахтел испуганный Пушок, тараща блестящие глазки.

— Руки, блин, болят!.. Мозоли!.. Я гадом буду — а докопаюсь, зачем они роют эти треклятые ямы!

— Потом... После...

Миша Тыбинь с легкостью показал стажеру, кто в машине хозяин...

Не вдаваясь в объяснения, он покинул место наблюдения у рынка, где они торчали с обеда, и безошибочно пригнал машину по темноте на этот пятачок тротуара за кустами, едва не переехав по пути лежавшего навзничь посередине дороги злобно сопящего во сне подполковника милиции Шишкобабова, обряженного на сей раз в темно-синее трико, огромные, размера эдак пятидесятого валенки с калошами и старый серый тулуп, и оттого почти сливающегося по цвету с асфальтом. Издалека начальника гатчинского ОБЭПа можно было легко принять за «лежачего полицейского», ограничивающего скорость при проезде мимо школ и иных учреждений.

— Мы разве не домой? — недоуменно спросил Ролик, вертя спросонья головой, еще побаливавшей после сотрясения.

— Нет. — философически ответствовал Старый.

— А мы разве не у Кубика должны дежурить? Они никуда не смоются?

Получив в ответ такое же содержательное «нет» из регистра нижней октавы, стажер обиделся и «увял», а именно это Старому и было нужно. Он был очень рад тому факту, что стажер продрых все дежурство и не пытался вступать с напарником в дружеские контакты. Он также не желал объяснять зеленому Ролику источник своей уверенности в том, что сегодня до самого рассвета лидеры местной чеченской диаспоры не тронутся с места.

Уверенность эта базировалась на некоторых действиях, которые с наступлением сумерек Михаил Тыбинь произвел с замками теплого гаража, в котором объекты держали своих «железных коней».

Едва стемнело, он, никем не замеченный, воспользовавшись крепчавшим морозцем, забил замочные скважины жевательной резинкой и залепил подтаявшим в ладонях снегом.

Этому, конечно, нельзя было научиться по учебникам оперативной подготовки. На курсах повышения квалификации такого тоже не преподавали. Вмешательство в личную жизнь граждан официально строжайше запрещалось, и педант Клякса устроил бы Тыбиню головомойку за подобные художества.

Но Старый и не спешил делиться ни с кем своими «ноу-хау». Он знал их в великом множестве, чему обучило его богатое ментовское прошлое. Бывший опер Вильнюсской уголовки имел за плечами огромный жизненный опыт.

В девяносто втором тот самый жизненный опыт, да небольшой чемоданчик с двумя экземплярами личного дела, сменой белья, свитером, шерстяными носками и половинкой жаренной курицы составляли все его достояние, с которым он ступил на перрон Витебского вокзала Ленинграда. В Вильнюсе осталась могила убитой литовскими националистами жены, разграбленная квартира и ордер на арест за преступления против молодого демократического государства — ничуть не менее идиотский, чем ордера на ребят из рижского ОМОНа.

Нервная система мрачного мосластого мента была изрядно расшатана, что и повлияло благотворно на его последующую судьбу.

Ночуя все на том же вокзале, в обществе бомжей и одного бездомного капитана первого ранга, он не стал отводить глаза в сторонку, когда пятеро подвыпивших челноков попытались затащить в уголок за баулы небогато одетую молодую женщину.

Челноки, помогая друг другу, похромали в травмопункт, а Михаил с Кирой пошли в гости к Кляксе, чей наряд вел в то время наблюдение за транзитом недоброкачественного спирта из Прибалтики.